ГЛАВА 17 Как переключаться в игре

ГЛАВА 17 Как переключаться в игре

Для того чтобы победить, нужно хорошо начать. До сих пор, хоть и опыт у меня богатейший, волнение накрывает. Оно улетучивается после второго удачного касания мяча. Дебют — это наиважнейший период. Здесь ты усилием воли контролируешь ноги, голову, глаза и старательно прислушиваешься к тому, что принято называть шестым чувством. И когда все эти старания органично вплетаются в такт игры, ты уверенно становишься ее центром и обретаешь прилив дополнительной энергии. Тревога сменяется спокойствием — мудрым, внимательным спокойствием. Но если ни первое, ни второе касание у тебя не получаются, ощущаешь, как соперник начинает доминировать и потихонечку задавливать тебя и физически, и психологически. В такие переломные мгновения важно не потерять контроль над собой. Я обычно мобилизуюсь еще сильнее. Понимаю, что больше права на ошибку у меня нет. И тогда я всю душу вкладываю в самое обыкновенное касание мяча, пас на пять метров делаю так, будто от его точности зависит будущее цивилизации. В девяноста девяти случаях из ста я осаживаю противника, выравниваю чашу весов, и потом уже без лишнего волнения интрига противостояния пишется с чистого листа.

Девяносто минут беспрерывной войны. Одиннадцать на одиннадцать и один на один. Каждая микродуэль может оказаться решающей. Вы не представляете, какой это адреналиновый кайф! Какая проверка на прочность! Иногда усталость жутко накрывает, и тогда приходится откуда-то из глубины доставать «морально-волевые». Все больше и больше. И уже кажется, что все — сейчас упадешь и не встанешь, но все равно бежишь. А наперерез так же из последних сил уже несется — язык на плечо — и прыгает в ноги твой оппонент. Мы вместе падаем, жадно хватая воздух, встаем, украдкой смотрим друг на друга, чтобы понять, кто «сдохнет» первым, и снова бросаемся в борьбу. И борьба эта идет на всех уровнях, но я в любой ситуации стараюсь не забывать про голову. Да, я не раз и не два, когда был не в порядке, проигрывал физически, но не могу припомнить случая, чтобы кому-то уступил тактически. Мозг как компьютер, он тоже дымится от перенапряжения, там идет своя работа: оценка каждого эпизода, соизмерение этого эпизода с общей игровой стратегией. Ты просчитываешь, как тебе сэкономить силы, а в какой момент, наоборот, выжать себя на двести процентов.

Здесь важна любая мелочь. У меня такое амплуа, что я обязан видеть все, что творится не только на поле, но и за его пределами. Урывками в паузах бросаю взгляд на тренерские скамейки: свою и чужую. Если замечаю, что тренер соперников излишне нервничает, а то и вовсе пребывает на грани истерики, понимаю: он чувствует приближение проблем. И это всегда придает мне сил. Я и партнеров стараюсь завести: вот он, момент, когда надо поднажать и дожать. Иной раз даже по тому, как тебя толкают и бьют, осознаешь: оппоненту кранты. Он уже и ударить нормально не может. И вновь мобилизуешься даже не до предела, а сверх предела. Вот в такие мгновения зачастую и решается судьба поединков. Опередишь своего визави на долю секунды — и дело сделано.

Сейчас, когда опыта вагон, я и особого значения не придаю тому, кого обыграл, из-под кого сделал передачу и через кого забил. Думаю только о команде, а личные амбиции молчат. Это раньше начитаешься газет, где все только и пишут о принципиальной дуэли, допустим, Титов-Смертин, и восприятие футбола меняется. Ты, сам того не осознавая, начинаешь не играть, а доказывать, кто круче! Там, где можешь отдать пас, бросаешься обыгрывать своего «кровника». Часто получается, но все равно далеко не всегда это идет на пользу команде. Кстати, в противостоянии с друзьями ситуация точно такая же. Да, мы «не убиваем» друг друга, но из кожи вон лезем довольно выразительно… Пустое все это! Не нужно зацикливаться, необходимо помнить, что все это ерунда в сравнении с результатом матча. А на результат влияет прежде всего трезвый разум. Не захлебнуться эмоциями очень важно. Импульсивные команды больших побед почти никогда не одерживают. Они могут прибить середняков, размазать по газону аутсайдеров, но против тех, кто умеет держать удар и оставаться хладнокровным, они бессильны. В нашем деле можно пропустить гол, два, но главное — не дрогнуть. Если ты сохраняешь способность думать на поле, ты все можешь исправить.

* * *

Вообще же такие избитые понятия, как «инициатива» и «психологическое преимущество», слишком иллюзорны, и досконально объяснить их природу я не в состоянии. Ведь были исключения в моей практике: ничего не получается, и соперник тебя волтузит как хочет, но один эпизод, в котором ты внезапно даже для самого себя вспыхнул и изобрел что-то интересное, меняет все в противоположную сторону.

Бывает и наоборот: одно столкновение — и интерес к игре на какое-то время потерян. Никогда не забуду, как первый раз увидел тяжелую травму. Тчуйсе тогда выступал за «Черноморец». С Валеркой Кечиновым они неслись прямо на меня, и Кечин сделал вроде бы безобидный подкат. Наклоняюсь к лежащему камерунцу и чувствую, как сердце проваливается в пропасть. Я даже не сразу сообразил, что происходит, и только потом до меня дошло: стопа у Тчуйсе развернута в другую сторону.

Безумно страшно было, когда в 2002-м в матче с «Динамо» Виталий Гришин пополам сломал ногу Димке Парфенову. Треск слышал весь стадион. Меня спасло то, что я сидел на трибуне. Те же ребята, которые стали очевидцами случившегося, впоследствии не раз видели Димкину изуродованную ногу по ночам.

Парфеше нередко жестоко доставалось. Однажды в матче с «Локомотивом» в верховой дуэли Дима получил удар по голове. Я подоспел к лежащему другу первым, и прямо на моих глазах у Димки стала расти по центру лба шишка. Она увеличивалась и увеличивалась в размерах, а я не знал, что делать. Состояние жуткое. Отдаю должное Парфешкиному мужеству: парню перебинтовали голову, и он продолжил матч.

Еще более ужасающее зрелище было в 2007 году в финале Кубка Первого канала с ЦСКА. Ромка Павлюченко и Серега Игнашевич столкнулись в воздухе. Удар был громким, сразу стало ясно, что без последствий не обойдется. У капитана ЦСКА за считаные секунды вырос «рог» даже массивнее, чем когда-то у Димки. Да еще и рядом с височной костью. Я за Серегудико перепугался. После смерти Сергея Перхуна удары в височную часть черепа шокируют всех в футбольном мире. То роковое столкновение Перхуна с Будуном Будуновым до сих пор часто всплывает в моем сознании, и сердце тут же начинает побаливать. Сережа, вечная тебе память! Дай бог, чтобы таких трагедий спорт больше не знал.

Когда в 2006-м мне сломали одну из лицевых костей, я улавливал ужас в глазах партнеров и соперников. Отдавал себе отчет в том, что творилось с моими близкими, и беспокоился тогда только за них. О своем здоровье на поле не думаешь, плохие мысли гонишь поганой метлой куда подальше.

* * *

После того как кто-то получает страшную травму, минут десять-пятнадцать все играют на автопилоте. Я видел много крови, терпел много боли, сталкивался со многими неприятными вещами, но все это не так жестоко бьет по психике, как увечье, которое нанесли человеку только что на твоих глазах. И лишь спустя какое-то время путем неимоверных волевых усилий ты позволяешь игре вновь тебя захлестнуть.

Чтобы завершить разговор на неприятную тему травм, скажу, что меня всегда восхищали такие люди, как Дима Ананко, которые осознанно шли на мучения. По динамике эпизода было очевидно, что футболист, сунув в ту «мясорубку» ногу, покинет поле на носилках. Но того же Ананко это никогда не смущало.

Сейчас поймал себя на том, что Дмитрии — как правило, терпеливые, бесстрашные и не показывающие своих страданий настоящие мужики. Хотите вырастить бойца — назовите его Димоном.

Парфенов, Аленичев, Торбинский, Ананко и, конечно же, Хлестов… Хлест никогда не лежал на поле. Он никому не показывал, что ему больно. Вскакивал на ноги и тут же бежал как ни в чем не бывало. Бара не апеллировал к судьям, не выяснял отношения с партнерами, он просто делал свое дело. Максимум, на что он был способен, это что-то пробурчать себе под нос. Уж какие слова он себе говорил — загадка. Спорт невозможен без черного юмора. И так получалось, что когда Димке было больно, его партнерам становилось смешно. Потом мы в раздевалке часто Хлеста передразнивали, строя разные рожицы. Когда человек пытается скрыть боль и взять под контроль мимику, а та не поддается, это выглядит забавно.

Уникальный Хлестов и в своей немногословности был уникальным, потому что двадцать один из двадцати двух человек, находящихся на поляне, не умеют играть молча. Ор стоит такой, что уши закладывает. Это наша национальная традиция — ругаться, когда эмоций в избытке. Причем ругаться не друг с другом, а вообще. Абстрактно. Я, например, в повседневной жизни ненормативную лексику не использую, но на поле порой случается… Ну как же без этого? Во-первых, времени на культурную речь там у тебя нет. Во-вторых, ее никто не поймет и слова твои уйдут в пустоту. И в-третьих, мат — это конкретность, весьма эффективная. Да и потом, порой человеку трудно справляться с напряжением, а блеснул «великим и могучим» — уже полегче. Хотя есть мнение, что лучше не расплескивать себя, а беречь силы, концентрировать их, чтобы в нужный момент «выстрелить». Наверное, здесь есть доля истины, только это палка о двух концах. Интеллигент Витя Булатов, как и Димка Хлестов, играл молча, аккумулировал энергию. Но когда его выводили из себя, Булат превращался в разъяренного монстра. И в своем гневе для соперников он был чертовски опасен.

Я вообще очень настороженно отношусь к молчунам: в тихом омуте… Бывает, на международной арене встречаешься с кем-то и минуте на тридцатой замечаешь: вон тот парень ни на что не реагирует, «застегнут на все пуговицы» — будь с ним бдителен.

Такой может так треснуть, что мало не покажется. Одним из самых сложных противников в этом плане для меня оказался Кларенс Зеедорф. Носится эдакий «квадрат Малевича» без мимики, без жестов, и ты его не понимаешь, не можешь просветить. Пытаешься с ним перекинуться парой фраз — бесполезно, никакой реакции. Жутко неуютно.

В России-то я уже давно почти со всеми контакт наладил. Бывало, опекун мне заедет от души, а я улыбнусь: «Друг, мы один хлеб едим». Соперник посмотрит на меня, и что-то внутри у него поменяется: оказывается, Титов не Франкенштейн, каким его пытался преподнести тренер.

Случалось и такое, что парень носился за мной как угорелый, демонстративно скалил зубы, «кусал» ого-го как, а в паузах шептал на ухо: «Егор, извини, ради бога. У меня установка тебя «сожрать». Мне за тобой даже в туалет велено следовать».

Поведение команды преимущественно зависит от наставника. Валерий Георгиевич Газзаев еще несколько лет назад мог так завести и своих, и чужих, что искры по всему полю летели. Доходило до рукопашных стенка на стенку.

Не менее импульсивным был Юрий Павлович Семин. Как же он на «Спартак» людей настраивал, он про нас такие «легенды» слагал! Во время матча сам готов был выбежать на газон и броситься на кого-нибудь из нас с кулаками. Меня до глубины души поразило, как в 1995-м в Черкизове Семин чуть не подрался с Колей Писаревым. Очень яркая сцена. Юрий Палыч в темных очках и со жвачкой во рту окликает уходящего Писарева и принимается ему пихать, Коля разворачивается и контрнаступает. Перепалка должна была перерасти в драку, да окружающие разняли. Тот эпизод повлек за собой длительную дисквалификацию Николая, которая и подтолкнула его к повторному отъезду за границу.

Впрочем, среди соперников были и стратеги, которые вместо агрессии сеяли хорошее настроение. Байдачный и Гамула — вот два истинных Цицерона. Мало того что нецензурные слова в их исполнении превращались в песню, так они изобретали выражения, из-за которых меня прямо во время матча пробивало на смех. Я намеренно уши торчком держал, чтобы послушать, как эти кудесники ораторского искусства своим подопечным благие советы дают. Привел бы сейчас пару их фирменных выражений, да не могу себе такую вольность позволить.

Романцев и в этом был нетипичен. Он единственный тренер в стране, чье настроение с поля было неуловимо. Сколько я на нашу скамейку ни смотрел, всегда одна и та же поза: нога на ногу, левая рука согнута в локте и лежит на бедре, правая — держит сигарету. Олег Иванович выкуривал до двух пачек за девяносто минут, то есть дымил практически без перерывов. Вот оно — напряжение большого матча. А для Романцева все матчи были большими, чего не скажешь о нас, футболистах. * * *

Можно сколько угодно кричать о профессионализме, но 99,9 % игроков в определенных ситуациях могут себе позволить чуть расслабиться, особенно если глыба такого масштаба, как Олег Романцев, исчезает со скамейки запасных. 1998 год. На кубковый матч с никому не известным тогда «Амкаром» наш «Спартак» из-за болезни главного тренера отправился под руководством Виктора Самохина. Поездка была отдыхающей. Мы все с уважением относились к Сергеичу, но в сравнении с Иванычем любой наставник казался нам обыкновенным, а не небожителем, которого принято бояться. В день игры мы с ребятами вовсю рубились в карты (Романцев бы нас за такие вещи стер в порошок), а Самохин за три часа до начала встречи лишь попросил нас серьезнее отнестись к делу. Мы его успокоили: «Сергеич, сейчас доиграем». «Сейчас» явно затянулось. В футболе есть золотое правило, только не все его признают: если решишь, что соперник заведомо слабый, а он окажется не из робкого десятка, то в игре ты свое сознание уже не переделаешь. Перестроиться под силу только уникумам. В Перми мы нанесли около сорока ударов по воротам, но из-за сидящей в нас расхлябанности вернулись в Москву униженными: ноль-один.

После того как в 2003-м Романцев вынужден был уйти из «Спартака», я долго имел проблемы с настроем. Бегал по полю, а в голову лезли мысли, к футболу отношения не имеющие. Но это все исключения из правил. Я человек ответственный, прекрасно умею концентрироваться на себе и на своих партнерах. Да, по ходу матча я многое слышу и вижу, однако воспринимаю только ту информацию, которая для меня полезна. В паузах, которых в любом матче бывает предостаточно, всегда улавливаю выкрики зрителей. Кричат обо мне часто. Разное. И о команде тоже. В этом плане самым стабильным городом был Владикавказ. Там помимо прекрасной еды и лучшего газона в стране в «ассортимент услуг» входила безграничная «любовь» местных болельщиков. Только появляешься на предматчевой разминке — многотысячная толпа начинает скандировать непристойное «Спартак» — пи…с!» и на протяжении двух часов продолжает гнуть свою линию. Так происходило из года в год. Меня подобная слаженность масс и их завидное постоянство всегда искренне удивляли. Особенно в тот период, когда владикавказская команда тоже называлась «Спартаком».

Осетины — потрясающие люди. По отдельности очень заботливы и гостеприимны. Сообща — диаметрально противоположны. Впрочем, подобные перемены не раз доводилось наблюдать и в других городах, в том числе и в родной Москве.

В далеком 2001 году в «Лужниках» во встрече с ЦСКА при счете один-ноль в нашу пользу фанаты сошлись в рукопашной, а затем устроили невиданную ни до, ни после кресельную войну (двумя годами ранее в Раменском масштаб был поменьше). Потом они на какое-то время объединились против ОМОНа и милиции и закидывали креслами уже их. Эхо в «Лужниках» запредельное. Шум, дымовая завеса и летящие желтые, оранжевые, красные сиденья — как в самом ужасном триллере — повергли футболистов в настоящий шок. Мы все остановились, забыли об интриге матча и смотрели туда, где продолжали разворачиваться боевые действия. Затем, когда игра возобновилась, мы так и не смогли переключиться назад, отбегали до финального свистка на автопилоте. Каждый продолжал украдкой смотреть на фанатские сектора. Было как-то не по себе. И победе я потом даже толком не сумел порадоваться.

Тот выигрыш над «красно-синими» тогда представлялся рядовым, даже каким-то посредственным. Скажу больше: к тому моменту острота восприятия ЦСКА как сильного и извечного соперника в очередной раз притупилась. В школе я относился к «красно-синим» как к врагам, которых нужно размазать по поляне во что бы то ни стало. Помню, с каким восторгом реагировал на то, как в Высшей лиге наши крошили «заклятых» в мелкий винегрет: шесть-ноль! Хет-трик Ледяхова. И за первую пятилетку существования российского чемпионата, в ходе которого гегемония «Спартака» не вызывала сомнений, в Тарасовке ЦСКА должным образом уважать перестали. Но в 1998-м армейцы врезали нам в челюсть: четыре-один, и страсти закипели с новой силой. И опять мы быстро взяли ситуацию под свой контроль. Казалось, что стоит нам только нормально настроиться, как у ЦСКА не будет и шанса. Однако мы, хоть этого и не замечали, уже потихонечку сдавали свои позиции, у армейцев же президентом стал Евгений Гинер.

Знать бы, что тот «кресельный» матч станет последним нашим победным над «красно-синими». Я бы наверняка по-другому его воспринимал. С тех пор вот уже семь лет мы не можем ничего с ЦСКА поделать. Досада страшная, хоть на стенку лезь! У нас в команде подобраны серьезные легионеры, но многим из них не хватало понимания того, что ЦСКА — это не «Амкар» и не «Ростов». В битве с ним нужно «умирать» на поле. Полагаю, что после того как в наш основной состав влилась масса молодых спартаковских воспитанников, за счет патриотизма мы неприятную традицию сломим. Вот увидите! Для меня сражения с армейцами носят особый подтекст еще и потому, что в 2005–2006 годах именно «красно-синие» мешали нам завоевать чемпионство.

Ну а пока, оглядываясь назад, морщусь от воспоминаний о матче 2002 года, когда в «Лужниках» армейцы сокрушили нас: ноль-три. Семьдесят пять минут неутихающего стыда! Бывают встречи, которые пролетают на одном дыхании. Ты их словно не замечаешь. Только погружаешься в состояние нирваны, как звучит финальный свисток. Случается, уступаешь в счете, но имеешь все шансы исправить положение. Тогда тоже время летит стремительно. И в такие отрезки, бросая взгляд на табло, ловишь себя на мысли, что кто-то самым наглым образом при всем честном народе крадет у тебя минуты. В том же кошмарном поединке 2002 года часы вообще «остановились». Такое же ощущение возникает, когда ведешь один-ноль и держишь оборону. Но тут-то нам нужно было отыгрываться. Однако не получалось вообще ничего. Мы были абсолютно беспомощны. Хотелось по страусиному инстинкту зарыть голову в песок, и многие из нас так бы и сделали, если бы поле в «Лужниках» это позволяло. С каким же нетерпением тогда я ждал окончания матча! Отчаяние просто душило.

Никогда не прощу себе безволия. И болельщики нам его не простят! Поэтому когда мяч валится из ног и соперник, как у нас говорят, тебя возит рылом, остается одно — рвать и метать. Бросаться в любое единоборство, как под танки. Как знать, и соперник может дрогнуть, и везение повернуться лицом. Но тогда все наши прыжки и подкаты были бесполезны. Такие матчи нужно анализировать и тут же забывать! Жить с ними в обнимку невозможно — сердце не выдержит.

Я многие воспоминания о той встрече путем титанических усилий воли сумел вырвать из своего сознания. Остались мелкие нюансы. Так, например, помню, что весь второй тайм мы отбегали молча. Это редкость неописуемая!

* * *

Вообще-то на поле постоянно идет подсказ. Предельно краткий. «Лево!», «Право!», «Сзади!», «Вперед!», «По своей!», «Вышли!». Только в игровых паузах можно относительно спокойно успеть что-то обговорить, поделиться с партнером какими-то придуманными хитростями. Но в переполненных «Лужниках» или на любом английском стадионе это бесполезно. Тебе что-то кричат, а кажется, будто это рыбы в аквариуме просто открывают рты. Иной раз так наорешься, что голос садится.

В «околозимний» период, особенно если ветерок продувает до костей, щеки замерзают и челюсть становится такой, словно стоматолог сделал тебе укол новокаином. Издаешь какие-то звуки и сам себя не понимаешь. И вот носятся двадцать два таких красавца с перекошенными физиономиями, и каждый пытается что-то сказать. Просто комедия. Я с годами научился читать по губам — хоть какое-то подспорье, большинство же в такие периоды действуют «вслепую», по наитию.

Потом, когда отогреваемся под душем и дар речи восстанавливается, начинаем друг над другом смеяться: «Тит, ну тебя и расколбасило! Ты чего кричал-то?!» Открывается импровизированный театр мимики и жеста. Я, кстати, если кого-то передразниваю, то, как правило, получается очень похоже. Попросите меня показать вам замерзшего Аленя или заледеневшего Юрку Ковтуна — не отличите от оригинала! Это разновидность нашего профессионального юмора.

Только вот после выездного матча с «Сибирью» в 2007 году мне было не до смеха. Никогда в жизни так не мерз. Мороз минус двадцать. Повышенная влажность. Северный, чуть ли не ураганный ветер. Задубевшее искусственное поле. Мы, когда попали в такие условия, все понять не могли: составители календаря когда-нибудь были в феврале в Новосибирске?

Я бегал как заведенный, но все равно превратился в сосульку. Очень испугался за уши. Они вначале дико болели от холода, а потом я их и вовсе перестал чувствовать. Тер их — все бесполезно, как будто нет у меня ушей. Тот футбол был сродни подвигу, тем более что мы победили. Безумно жалко Ромку Павлюченко. На ровном месте сломался. Абсолютно на ровном. Видимо, теплолюбивому Павлику были противопоказаны такие эксперименты над организмом.

Когда мы доковыляли до раздевалки, набились в душевой и я оказался под краном с теплой водой, испытал жуткую боль. Чудилось, что подожгли все тело.

* * *

Разумеется, я не собираюсь жаловаться, лучше процитирую Макаревича:

Мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдешь.

Мы в засаде годами ждали, невзирая на снег и дождь,

Мы в воде ледяной не тонем и в огне почти не горим.

Мы охотники за удачей — птицей цвета ультрамарин.

Возникло впечатление, что написано это про нас — профессиональных футболистов. Каждая строчка — в точку. И за удачей мы охотимся ого-го как! Увы, бывает и такое, что по ходу поединка сразу становится ясно: вместо удачи человек поймал за хвост диаметрально противоположную птицу. В кубковом матче 2007 года в Питере Лешка Ребко получил очередную долгожданную возможность в составе закрепиться — так схватил две глупейшие желтые карточки и еще в первом тайме оставил нас в меньшинстве. Я за Леху сильно встревожился, сразу в памяти всплыли аналогичные совершенно необъяснимые «проступки» других моих партнеров, которые оборачивались для них окончанием спартаковской карьеры. В 2001-м на том же питерском стадионе «Петровский» Саня Ширко, сам не зная, с чего это вдруг, схватил мяч рукой. Удаление. Мы проиграли со счетом один-два, и Олег Иванович на Шире тут же поставил крест.

Кстати, в той встрече произошел и забавный эпизод. После того как Димка Парфенов реализовал пенальти и мы повели в счете один-ноль, на поле прорвался разъяренный питерский болельщик в одних трусах. Он бежал прямо на арбитра Сухину, а траектория его забега пролегала в метре от меня. Сработал рефлекс, и я шагнул наперерез. Фаната я приостановил, но, оглянувшись на судью, понял, что тот обошелся бы без моей помощи — не зря же Сухина работает в Институте физкультуры. У него высочайшая стартовая скорость. С места рефери набрал такие обороты, что, полагаю, сдал нормативы на десять лет вперед. Я потом долго дивился таким открывшимся спринтерским способностям человека и до сих пор улыбаюсь, воскрешая в памяти те подробности.

С арбитрами вообще случается немало любопытных эпизодов. Мы играли с «Динамо» на «Динамо». Побеждали. Под самый занавес встречи возникла пауза, и Писарев на первый взгляд ни с того ни с сего начал предъявлять Баскакову претензии. Судья ему говорит: «Коля, успокойся, а то дам тебе желтую карточку». Коля завелся: «Ну дай! Дай мне желтую!» Юра ему вновь: «Я тебя предупредил. Сейчас желтую покажу», а Коля вновь за свое: «Ну покажи! Покажи мне желтую! Что, кишка тонка?!» Я стоял рядом и смеялся «в ладошку». Знал, что Писарев своего добьется. И когда наконец-то, спустя секунд тридцать, Баскаков зажег желтый свет, Коля, с трудом скрывая удовольствие, побежал прочь. Просто ему было выгодно пропустить следующий матч. Нам предстоял фактически «проходной» выезд в какую-то глухомань, а Писаря от гостиниц «советской формации» всегда воротило, да и на карточках Коля висеть переставал и вновь обретал полную свободу на поле.

В ходе любого матча случается немало примечательных историй. И у каждой из них свой характер. Все вместе они образуют потрясающий спектакль, быть участником которого — высшее наслаждение. Поэтому-то даже с миллионными контрактами, оказываясь на скамейке запасных в «Челси» или «Барселоне», футболисты кусают губы от досады. Каждому из нас хочется быть там — на авансцене или, говоря нашим языком, в «мясорубке». Дай бог мне продержаться в ней еще годочков пять.