ГЛАВА 11 Как выстраивать отношения с тренерами

ГЛАВА 11 Как выстраивать отношения с тренерами

От спортсмена его собственная карьера, конечно, зависит основательно, но куда больше — оттого, в какие руки он попадает. И здесь очень важно не только то, подходит ли футболист по своим игровым качествам под концепцию тренера, но и то, как он «стыкуется» с ним за пределами поля. Молодежи, как мне кажется, нужно уметь подстраиваться под наставника, пытаться лучше его понять и найти с ним общий язык. Но вот авторитетный состоявшийся игрок, на мой взгляд, делать этого не должен. Его задача — оставаться самим собой. Я по крайней мере никогда ни под кого не подстраивался, ни перед кем не заискивал. Знал: будет ли тренер ставить тебя в состав или нет, зависит прежде всего от двух вещей. Первое — это, конечно, твоя профпригодность. А второе — не нужно участвовать ни в каких интригах. Поэтому я всегда четко выполнял игровые требования главнокомандующего. Как бы я к нему ни относился, никогда этого отношения не показывал. Вел себя со всеми одинаково — так, как подопечный и должен вести себя с любым руководителем. Будь то сам мэтр Романцев или Чернышов со Старковым. Мне говорили бежать — я бежал, говорили прыгать — прыгал. Даже если внутренне я был не согласен с чем-то, все равно делал то или иное упражнение с максимальной самоотдачей.

Что касается интриг, переворотов, то это вообще не мое. К тому же я слишком сильно люблю «Спартак», чтобы взрывать в нем обстановку. Это не значит, что я осуждаю Диму Аленичева — я его люблю и уважаю. Просто я человек миролюбивый.

Один раз меня все-таки захлестнули эмоции, и с тех пор я для себя решил, что подобного повториться не должно. Случилась та скверная история при Чернышове. Накануне матча с «Ураланом» Андрей позвал нас с Владом Ващуком к себе и попросил у нас совета. Влад тогда толком не набрал кондиции после тяжелой травмы, и для игры в линию ему не хватало скоростенки. Вот он и предложил попробовать его на позиции либеро, тем более в киевском «Динамо» он провел на ней сотни матчей. Я друга поддержал, потому что зонная страховка тогда была не отлажена. Чернышов нас послушал, но за пять минут до финального свистка мы пропустили гол и победа от нас ускользнула. После матча в раздевалку влетел один из членов многочисленного тренерско-административного штаба Чернышева (фамилию этого человека не называю, конфликт давно исчерпан) и начал на нас с Владом орать. Границу допустимого он тогда перескочил капитально. И мне ничего не оставалось, как ответить. Влад, естественно, тоже молчать не стал. А Чернышов все это время ходил в уголочке, руки за спину, как будто он здесь сторонний наблюдатель. Жуткая история, совершенно дикая для меня.

В тот период в «Спартаке» корпоративная этика как явление переживала трудные времена, и через двадцать-тридцать минут после инцидента о нем знало все спартаковское окружение. Я еще в машину сесть не успел, а мне уже стали звонить ребята из других клубов. Было неприятно, что очередной, пускай и не самый страшный, удар по имиджу «Спартака» нанесен при моем непосредственном участии.

Я потом десятки раз прокручивал тот эпизод. С одной стороны, корил себя за то, что не сдержался. С другой, понимал: у меня не было иного выхода. Тогда в команде появилось много новичков, очередные иностранцы подъехали, и если бы мы с Владом промолчали, люди нас после этого не смогли бы нормально воспринимать. Потому что спорт — это такой мир, где ты обязан отстаивать свою честь и свои права.

У Чернышова, безусловно, были интересные идеи, он стремился развиваться, однако я всегда чувствовал, что от него исходит какая-то опасность для всей команды. Это было на уровне подсознания. Но я ни до, ни после конфликтной ситуации в раздевалке с Андреем в полемику не вступал и вообще никоим образом старался не подрывать его авторитет. Я очень не хотел, чтобы мой родной клуб превратился в растревоженный муравейник. Недавно прочитал интервью Алексеича, где он сказал, что с Титовым у него не было никаких проблем. И это действительно так. Однако предчувствие меня, увы, не подвело, и бромантановая трагедия в «Спартаке» случилась именно в чернышовский период работы.

Моя же совесть перед Андреем Алексеевичем чиста. Точно так же как и перед любым другим наставником. Потому что я, и это не пустые слова, никогда не отбывал номер и всегда стремился принести пользу. Наверное, все наставники это прекрасно осознавали.

Для тренера важно уметь верить в игрока. Не просто в кого-то, а в конкретного игрока, на которого ты рассчитываешь. Футболист всегда чувствует такое отношение, и за спиной у него тут же вырастают крылья. Элементарный пример — Рома Шишкин. Мальчишке было девятнадцать лет, когда Григорьич Федотов поставил его в основу «Спартака». Ромка сыграл фантастически для своего возраста. От него не убежишь! Он мне очень Парфешу напоминает. Умненький, злой и даже в воздухе так же действует: выпрыгивает и зависает, прекрасно нивелируя недостаток роста. А разве смог бы Шиша заиграть, если бы тренер в него не поверил?

Мне, к счастью, повезло. У меня не было такого, чтобы клубный тренер не связывал со мной особых надежд. Вот в сборной случалось всякое. Валерий Георгиевич Газзаев тогда был убежден, что плеймейкер в современном футболе не нужен. Он объяснил, что моей позиции в его схемах не существует. И я это принял как должное. У Семина был Димка Лоськов. Я на месте Юрия Палыча тоже делал бы ставку на тех, кого хорошо знаю. Так что и здесь никаких обид нет. Куда важнее то, что ко мне серьезно, по-настоящему относились главные тренеры в моей жизни: Романцев, Федотов, Ярцев. Георгий Саныч верил в меня безгранично. Когда у нас с Юрком Ковтуном в сборной нашли этот чертов бромантан, Саныч пришел и сказал: «Ребята, я с вами!» Он постоянно меня в той ситуации поддерживал. Некоторые потом говорили, что своим безграничным доверием Ярцев поспособствовал тому, что меня отлучили на год от футбола. Ведь ему же было известно, что у спартаковцев имелись проблемы с допинг-контролем, к тому же у меня был сильно поврежден палец на ноге. Но Саныч все равно вызвал меня на сборы и заявил меня на противостояние с Уэльсом. Я был признателен ему за это и безумно хотел помочь. И считаю, что хотя бы минимальный вклад в общий успех внес, поскольку решающий гол в отборочном цикле мы забили тогда, когда я был на поле. Так вот за тот срок, что я отбывал свою дисквалификацию, думал о многом. В том числе и о том, что бы я изменил, если бы можно было отмотать пленку жизни назад. И пришел к выводу, что все равно бы поехал на тот сбор, потому что таким доверием, какое было (и, полагаю, есть) у Ярцева ко мне, надо дорожить! Всегда буду помнить, какую роль Георгий Саныч сыграл в моей карьере, никогда не забуду, как он кричал на меня, ни в чем не повинного, после домашнего матча с «Нантом» и, скорее всего, сам того не осознавая, укреплял таким образом мою уверенность в себе. И в наших отношениях за долгие годы ни разу не было охлаждения.

Когда зимой 2007-го услышал страшное известие о том, что убили сына Ярцева, мне стало жутко. Я очень сильно переживал за своего тренера. И хотя с тех пор минуло немало времени, хочу выразить Георгию Александровичу соболезнование и произнести слова поддержки. Георгий Саныч, мужества Вам и терпения!

* * *

Олег Иванович всегда подчеркивал, что мы для него все равны. Наверное, так должно было быть, но это же нереально, потому что Романцев тоже человек. Разве мог он одинаково воспринимать, допустим, Аленичева и Лутовинова?! Их вклад в результаты и атмосферу команды слишком разнился. Поэтому у Олега Ивановича, как и у любого тренера, были игроки, которым он симпатизировал чуть больше, чем остальным. Изначально его любимчиками являлись Илья Цымбаларь и Юра Никифоров. Они появились в межсезонье 1992–1993 годов, и до 1996-го

Иванович неизменно называл их Илюша и Никоша. В 1996-м с приходом Георгия Саныча Ярцева и в связи с образованием новой команды произошли большие перемены. На первый план в коллективе вышел Андрей Тихонов, но, полагаю, у Романцева он никогда не был в фаворе. Тиша, хоть и давал результат, был в условной иерархии Ивановича в лучшем случае месте на пятом-шестом. С 1997-го номером один для Романцева стал Алень. Причем без вопросов! Олег Иванович звал Димку Алешкой, настолько трепетно к нему относился. И когда Аленичев в 1998-м пришел с готовым контрактом «Ромы» и сказал, что уезжает, для Романцева это был серьезный удар. С тех пор к своим любимчикам он стал относиться куда сдержаннее.

Но и до 1998-го, и после быть любимчиком Романцева — это, скажу я вам, совсем непросто. На тебе лежит повышенная ответственность, и если дела в «Спартаке» не клеятся, с тебя главный тренер спросит так, как ни с кого другого.

Несмотря на то что у нас с Олегом Ивановичем, как мне представлялось, на протяжении многих лет были доверительные отношения, один на один мы практически не общались. В тот период он уже четко выдерживал с игроками дистанцию. Если и вызывал меня к себе, то, значит, нужно было решать со мной как с капитаном общеколлективные проблемы. У Иваныча были очень четкие внутренние разграничения: если команда не готова функционально — значит виноват он; если команда не готова тактически — значит опять виноват он. И на нас это не переносилось. То есть мое редкое участие и участие других лидеров заключалось лишь в решении каких-то общих организационных вопросов. Несколько раз обсуждали кое-какие нюансы по составу, по отдельным игрокам. Лишь однажды мы с ребятами попытались претендовать на что-то более глобальное. Посовещались между собой я, Тихон, Витюшка Булатов, Парфеша, Коля Писарев на предмет того, чтобы замолвить словечко за одного в общем-то приличного специалиста по физподготовке. Долго решали, кто же из нас должен отважиться произнести Олегу Ивановичу фразу: «Давайте возьмем еще одного тренера». Помню все как в тумане.

Постучались в кабинет главного, он сидит курит: «Слушаю вас, ребята!» Мы что-то пробубнили, и кто-то все-таки предложил взять тренера по физподготовке. Я не сомневался, что сейчас грянет гром. Внутри все сжалось. Украдкой посмотрел на Романцева. В глазах у наставника блеснул опасный огонек — знак того, что наша миссия провалилась: «У вас проблемы с физподготовкой, нагрузки вам не хватает? Идите, я все понял. Будем больше работать».

После этого у нас была веселая неделька. Мы чуть ли не на карачках с поля выползали и каждый раз корили себя за допущенную глупость: это ж надо было додуматься пойти к Олегу Романцеву с таким предложением! Больше ничего подобного, естественно, не повторялось.

Романцев — один из немногих тренеров в отечественной истории, с кем игроки, даже самые отчаянные, никогда не огрызались. И в эмоциональном запале никто не смел сказать ему что-то поперек, даже под нос себе не бубнили. Разве что Безродный мог что-то буркнуть, но все равно разобрать это бурчание ни у кого не получалось. Тема был очень необычным футболистом. Талантливым, но себе на уме. С дисциплиной у него имелись жуткие проблемы. Против ежовых рукавицу Малого имелся иммунитет в виде толстенного панциря. Поэтому Олег Иваныч избрал хитрую тактику. Как-то мы все построились, и Романцев таким мягким голосом говорит: «Ребята, у нас завтра тренировка в одиннадцать. Артем, и ты приезжай. Мы все будем. Потренируемся. Может, и ты побегаешь за компанию». И эта метода помогала какое-то время удерживать Безродного в большом спорте.

Романцев в ту пору представлялся эталоном мудрости. Каждое слово, каждый его жест были наполнены смыслом. И еще он был потрясающе уверен в себе. Он вполне был способен обходиться без помощников. Все, что касалось футбола и тренировочного процесса, он любил делать сам. Только вот эта фантастическая уверенность немного мешала Олегу Ивановичу находиться в гармонии с окружающим миром. В середине 1990-х гений Романцев был обладателем уникальных знаний, но жизнь-то не стоит на месте. Появлялись новые технологии, менялись тенденции.

Я не вправе обсуждать Романцева, никогда не говорил и не скажу про него ни одного плохого слова, как бы ни разворачивались события и как бы меня к этому ни подталкивали. Иваныч для меня — это величина неприкасаемая. Навсегда! Тем не менее позволю дальше развить свою версию причин произошедших с ним неудач. Олег Иванович был оторван от действительности. Ему не хватало общения, причем не столько человеческого, сколько профессионального. Допускаю, что гордость, помноженная на девять чемпионств, не позволяла ему воспринимать чьи-то идеи. Он свято верил в правильность своей линии, не подвергая ее сомнениям и не примеряя на конкретное время. Однако постоянно вариться в собственном соку нельзя. Это опасное занятие, как правило, приводит к нарушению самооценки, потому что сравнивать себя с самим же собой необычайно трудно.

Единственным человеком, который мог высказать Олегу Ивановичу свою точку зрения по любому вопросу, не боясь вызвать гнев с его стороны, был Георгий Саныч. Для меня, кстати, до сих пор остается большой загадкой, как два медведя уживались в одной берлоге. Наверное, они просто настолько любили друг друга, что могли простить друг другу то, чего не простили бы больше никому. Мне кажется, их дружба основывалась не только на душевных и человеческих аспектах, но еще и на тяге к соперничеству. Они же постоянно подкалывали друг друга. Но при этом два потрясающих острослова, способных быть достаточно злыми на язык, никогда не переходили черту, за которой таилась бы обида.

Скажу честно, в 1997-м нам, игрокам, было непросто видеть на скамейке запасных сразу и Ярцева, и Романцева. С одной стороны. Георгий Саныч многим из нас дал путевку в настоящий футбол и привел к чемпионству, с другой — вновь главным стал Олег Иваныч, авторитет которого являлся просто заоблачным. Мы чувствовали, что для них обоих такое положение дел было серьезным испытанием. Но при всем при этом они предельно порядочно и корректно вели себя в коллективе. Я почти сразу же для себя решил: что бы там между ними ни происходило, для меня существуют два главных тренера — Романцев и Ярцев.

Единственное, я всегда понимал, что рано или поздно их пути разойдутся, и страшно этого опасался. И вот как-то в приватной беседе Георгий Александрович сказал мне, что у него есть предложение от «Динамо». Мне сделалось не по себе, но еще больше не по себе было самому Ярцеву. Я видел, как Саныч мучился, и догадался, что он заставит себя это предложение принять. Сердце его хотело остаться с нами, но мозг говорил, что надо уходить. На моем веку это была первая серьезная потеря «Спартака». Я долго переживал, потому что Ярцев оставил в каждом из нас не частичку, а огромную часть себя.

В то же время за будущее команды я был спокоен, потому что Олег Иванович никуда уходить не собирался: это такая глыба, которую не свернуть ничем и никем. Это было даже невозможно представить! Потому я был убежден: вся моя российская карьера будет связана только с именем Романцева, что гарантировало «Спартаку» безоговорочную гегемонию на долгие годы. Именно так я и уговаривал себя успокоиться по поводу потери Ярцева. И еще уверял себя, что когда-нибудь судьба сведет нас Георгием Александровичем. Ждать этого счастливого момента пришлось более пяти лет.

Когда в 2003-м я первый раз приехал к Ярцеву на сборы национальной команды, испытал непередаваемый восторг. Словно окунулся в те 1990-е, когда все мы были вместе. Я уже успел соскучиться по настоящим спартаковским тренировкам, по умным квадратам, забеганиям, стеночкам, ведь тогда в рядах «красно-белых» уже верховодил Андрей Чернышов, проповедующий совсем иные взгляды.

Как же Романцев и Ярцев, не в обиду им будет сказано, похожи в понимании футбола, в ведении тренировочного процесса! Конечно, каждый из них индивидуален и различий между ними хватает, но по сути своей они единомышленники.

* * *

Часто игроки боятся тренера, и это в общем-то ненормально. Тот, кто уступает своему страху, рано или поздно становится этому тренеру не нужен. И многие наши ребята, которые ушли из «Спартака» еще в 1990-х, порой в своих интервью признавались, что боялись Романцева панически. Даже у таких железных людей, как Вадик Евсеев, при взгляде Олега Ивановича начинался мандраж, и они допускали детские ошибки. Мне, к счастью, хватило психологической устойчивости. А может, просто повезло. Лишь раз сердце убежало в пятки. Эту историю я часто рассказываю в прессе. Тогда я только начал привлекаться к основному составу. Валерий Владимирович Жиляев пожаловался Олегу Ивановичу, что я крайне нерегулярно посещаю институт, и Романцев перед всем строем заявил: «Титов, я тебя лично отправлю в армию». Мне тогда как раз восемнадцать лет исполнилось. До сих пор не знаю, чего я тогда испугался: то ли попадания в ряды Вооруженных сил, то ли того, что Романцев меня перед всеми отчитал.

Олег Иванович — великий психолог. Не встречал людей, которые так умели бы использовать метод кнута и пряника. Бывало, он будто замахнется — человек весь скукожится, зажмурится. Откроет полные ужаса глаза — а перед ним на вытянутой руке уже вкусный пряник. Откусит кусочек, и уже жизнь прекрасна. Проулыбался чуть больше положенного — опять вверх поднимается рука с кнутом. Это образное сравнение, но зато прекрасно передает суть романцевского руководства. У Иваныча мы постоянно были в тонусе. Малейшее расслабление тут же каралось.

В 1998-м мы стали чемпионами за тур до финиша и уже ничего не значащий для нас матч играли в Новороссийске. Илюха Цымбаларь забил, но во втором тайме мы неожиданно пропустили два мяча, побежали исправлять положение и зевнули контратаку. Один-три. Что было в раздевалке, до сих пор вспоминать тягостно. Как же Олег Иванович кричал! Не дай бог кому-то попасть Романцеву под горячую руку! Мне тоже прилично досталось, и в общем-то заслуженно. Разбор полетов длился минут двадцать, мы не знали куда деться. Олег Иванович настолько максималист, что золотые медали сами по себе для него мало что значат. Ему нужна игра! Ему нужна победа в каждой встрече! Даже если человек выдавал классный матч, Романцев мог подойти к нему и сказать: «Ты сегодня сыграл неплохо, но что тебе мешало сделать это в предыдущем туре? Ты нестабилен. Причину ищи в себе. Может быть, что-то надо подправить с режимом. Наверное, тебе лучше будет поехать не домой, а на базу».

Я тоже один раз попал в подобную ситуацию. Шла осень 1997 года. Борьба за первое место развернулась конкретная. Нам во что бы то ни стало нужно было брать три очка у «Алании». И при счете один-один я забил победный гол. Перед этим не вылезал со сборов «молодежки», соскучился по дому до невозможности — вот на правах «героя матча» и решил рискнуть отпроситься съездить повидать родных. Однако не успел я зайти в раздевалку, как Олег Иванович меня подозвал: «Ты посмотри на себя, ты не имеешь права так безобразно играть. Никаких выходных. Анализируй, восстанавливайся, готовься». Я тогда жутко обиделся, но куда деваться: слово главного тренера — закон. Сейчас сознаю, что, обижаясь, я был не прав. Зато прав был в том, что всегда Романцева слушался. И это привело к тому, что примерно к середине 1998-го я завоевал полное доверие Олега Ивановича. Он давал установку на игру, рассказывал, кто как в какой позиции должен действовать, а меня пропускал — просто не считал нужным давать мне какие-то советы. Иванович вообще очень бережно относился к словам. Он все говорил настолько по делу, что порой ему хватало пяти минут, дабы разложить соперника по полочкам. Причем советы были насколько лаконичными, настолько и мощными по значению. Например, в 1997 году, когда в матче против «Торпедо» Романцев поставил меня действовать персонально с Хохловым, совет прозвучал так: «У Хохлова левая нога для ходьбы. Перекрывай ему правую ногу, вынуждай его убирать мяч влево». Как же просто мне было играть — я Димку съел. Единственное, свой гол он все же забил, но то было после стандартного положения.

Другой мой тренер Георгий Саныч Ярцев в отличие от своего друга порой пять минут тратил на установку только одному игроку, а поскольку он никого не пропускал, даже вратарю объяснял, как тот должен поступать в том или ином эпизоде, мы могли по полчаса заседать перед матчами. Куда бежать, зачем, когда, под каким углом, к кому — все-все проговаривал. Нам, разумеется, тяжело было выдерживать такие длинные лекции, тем не менее результат эта методика тоже давала. Мне Георгий Александрович каждый раз повторял одно и то же: «Егор, бить! Би-и-ить! Шестнадцать метров до ворот, а ты все партнеров ищешь». И это возымело действие, вот «добился» до клуба «100».

Если футболист понимает, что тренер способен дать ему многое с точки зрения профессионального роста, то он, как губка, впитывает не только то, что ему объясняют на установке, но и то, что слышит на послематчевом разборе. Я благодарен судьбе, что мне довелось не один год быть очевидцем того, как Романцев целостное впечатление об игре расчленял на сотни составляющих и раскрывал человеку совсем иной, более глубокий смысл. Минутный отрезок могли обсуждать целый час. Иваныч был способен любой маневр раскритиковать. Я удивлялся этому: смотришь и не понимаешь, за что здесь-то можно зацепиться. Он находил.

Играли как-то в Ростове. Аленичев тогда впервые попал в состав то ли после травмы, то ли после болезни. Мы атакуем, а Димка на дальнем плане бежит в другую сторону — его там и не видно почти. Романцев: стоп, Дима, обрати внимание, вот этот игрок (и показывает на Апеня) делает неправильно. Каждый шаг его разложил по полочкам, каждый взмах руки. И так он был способен найти ошибку в любой ситуации, разжевывал нам футбол по крупицам.

Романцев очень редко переходил на личности. Он не был сторонником публичной порки. Если и позволял себе, то что-то вроде этого: вот посмотрите на Иванова, отработал как следует, отпахал все сборы, а ты. Петров-Сидоров, чем ты занимался?

Георгий Саныч в отличие от своего друга нагоняи устраивал — мало не покажется. Мы все шли на разбор с готовностью «огрести по полной программе». В 1996 году в команде не было человека, который не побывал бы на таком своеобразном эшафоте.

И дело здесь не в тренерском подходе, а в личностных особенностях Романцева и Ярцева.

Один замкнутый, другой эмоциональный. Замкнутый человек, как правило, более справедлив. Другое дело, что Олег Иваныч, даже если был не прав, никогда не извинялся, и футболисту нужно было обиды проглатывать. Георгий Саныч же, если чувствовал, что увлекся и воткнул игроку ни за что, то обязательно отыскивал какие-то теплые слова и сглаживал ситуацию.

Самые своеобразные разборы были в дубле у тренера Виктора Зернова. Он общался с футболистами примерно так: «Дима, ну ты и матрешка. Ты на себя посмотри, какой из тебя спортсмен?» или «Эй, два буратины, вы-то куда? Вы в футбол никогда не заиграете!» Разбор игры превращался в шоу одного актера. Мы все знали заранее, но все равно хохотали как безумные. Спектакль обычно развивался по такому сценарию. Евгеньич говорил: «Александр Иваныч, останови на этом эпизоде». Святкин останавливал «запись», и мы слышали: «Ну, матрешка, ты кому отдал мяч? Этому Петрушке? Да он хуже Буратино!» Не команда получалась, а труппа Карабаса-Барабаса. При этом тренер сам «угорал» вместе с нами. Тем не менее Зернов помог нам органично перебраться из дубля во взрослый футбол, за что ему хочется сказать слова благодарности. Многие подопечные Виктора Евгеньевича впоследствии стали чемпионами страны, основными игроками сборной, а некоторые еще и сделали неплохую карьеру на Западе.

Любой наставник, что бы он из себя ни представлял, непременно оставляет в жизни спортсмена след. Даже Скала, с которым мне суждено было поработать лишь пару месяцев, и тот успел что-то мне дать. Но, невзирая на это, первым тренером, кого я по-настоящему начал воспринимать после расставания с Ярцевым и Романцевым, стал Федотов. Владимир Григорьич — человек неземной доброты и искренности. Он сам был выдающимся нападающим, к тому же сыном великого бомбардира Григория Федотова и зятем легендарного тренера Константина Бескова. Каждая его клеточка пропитана футболом. Ему хотелось верить!

Опытный игрок улавливает границу дозволенного — те рамки, которые ему отводит тренер. Иногда футболист может потерять столь необходимое чувство меры, и тогда последствия будут плачевные, причем прежде всего для него самого. Это очень хлипкая материя. Я так и не понял, где грань у Олега Ивановича. В наших же отношениях с Владимиром Григорьичем она была тонкой. Мы общались как друзья. При всем при этом я настолько уважал Федотова, что никогда не позволял себе ничего лишнего — всегда помнил, что я всего-навсего игрок, а он мудрый человек и уважаемый тренер.