ГОРНАЯ ЦЕПЬ

ГОРНАЯ ЦЕПЬ

В 1970 году в Мехико, в пресс-центре, мне несколько раз показывали на одного человека: «Он видел все чемпионаты!» На вид ему было лет семьдесят, в нем угадывался бывший жгучий брюнет, одет пестро, ще­гольски, с цветным платочком в кармашке пиджака. Он обычно сидел безучастно, вяло, для виду посасывал сигару. Когда меня с ним на ходу познакомили, он вместо того, чтобы, как принято в пресс-центрах, на­звать имя и газету, без улыбки, привычно произнес и мне перевели: «Был на всех чемпионатах». Он вошел в роль достопримечательности, никто и не думал отне­стись к нему юмористически, в глазах репортеров то, что человек ведет свой стаж с 1930 года, с первого, уругвайского, чемпионата, было достойно уважения, независимо от того, какой он репортер и как пишет. Я посматривал на него с интересом редакторским: «Вот бы заполучить серию статей очевидца о всех чемпиона­тах мира!» У нас ведь о первых пяти никто толком не знает: какие-то «пунические войны». Но возможности подступиться к нему я не нашел. Да и, признаться, мне как редактору старый щеголь доверия не внушал.

Сейчас вряд ли разыщешь человека, который видел все чемпионаты. Может, и есть такой, но лет ему должно быть под девяносто. Живут ли столько жур­налисты?..

Я не собираюсь рассказывать о мировых чемпи­онатах, на которые в свое время был командирован. В газетах, журналах и книгах все по-футбольному примечательное, что сумел подметить, изложил. Но коль скоро речь о репортаже, обойти чемпионаты невозможно, наша работа на них — единственная в своем роде.

И снова — по порядку.

I

1958 год. VI чемпионат. Швеция.

«Еду — не еду?» Ромашка — для нас, репортеров. Двое журналистов, которых планировали послать от

«Советского спорта» в Швецию и заранее аккредито­вали, поехать не смогли: один увольнялся, другой про­штрафился. Оставались считанные дни. Кандидатура Владимира Пашинина сама напросилась. Ведущий очеркист, о футболе, правда, не писал, но «побаливал», на «Динамо» хаживал, да и оформить его поездку просто: частенько ездил за границу.

Со мной было куда сложнее. О футболе писал регулярно. А если иначе взглянуть, через документы, — редактор отдела учащейся молодежи, и что ему делать на чемпионате? Да и моя «реабилитация» состоялась совсем недавно, о зарубежных командировках ни руко­водство, ни я сам не заикались. Потом мне стало известно, что на редакцию нажал Мартын Иванович Мержанов, сам собиравшийся в Швецию от «Огонь­ка». Он терпеть не мог, когда за футбольную тему брались случайные люди. Мы не были тогда коротко знакомы, но, наверное, во мне он видел журналиста, которому футбол близок. «Бумаги» были посланы. Меня вызывали в разные здания и кабинеты, проводи­ли со мной разведывательные беседы, интересовались и тем, как поживает, что поделывает мой отец. Пашинин уже улетел, а для меня «добро» не прозвучало. Мне в те две недели важнее всего было держаться, как будто ничего не происходит. А провода нервов гудели, но слышал их я один. Сказали бы: «Твои дела в поряд­ке, билетов только нет», и я был бы счастлив.

Прихожу в редакцию, встречаю в коридоре Влади­мира Андреевича Новоскольцева, главного редактора, и он напускается на меня для виду: «Где вы пропада­ете? Берите машину, и — в «Аэрофлот», рейс завтра утром. Нам нечего печатать о футболе, а вы тут раз­гуливаете!»

Так я и покатил. В голове ни единой мысли ни о неведомой загранице, ни о чемпионате. Не смутило и то, что шведских крон не выдали, моя доля — у руководителя делегации, в Гётеборге, а туда надо до­бираться из Стокгольма поездом. Хорошо, что на­шлись снисходительные люди в посольстве, выручили странного репортера с пустым карманом.

Что и говорить, особое, личное значение события сделало меня легкомысленным. Первые дни я пребы­вал в радужном настроении, рассматривал вблизи эту самую заграницу и в чемпионат включиться никак не мог. Помню, наибольшее впечатление на меня произ­вело левостороннее движение, принятое в Швеции, старался побыстрее приспособиться — москвич же, не провинциал, — но то и дело совался невпопад на пере­ходах и с позором отступал.

Репортер не заявляется на стадион свеженький как огурчик, ни о чем не помышляя, чтобы только там нахвататься впечатлений и изложить их на бумаге. Нет, мы приходим с выношенными, обдуманными предположениями, больше того, мы жаждем, чтобы наша точка зрения восторжествовала. Читатель может этого и не заметить, но в том, что мы передаем со стадиона, обычно торчат уши внутренней борьбы, мы полемизируем сами с собой, сами себя убеждаем. Да и как иначе, если живешь жизнью футбола.

Я же на шведском чемпионате высадился в полном неведении, точнее сказать, в обольщении. Мне было легко думать, что у нашей команды дела пойдут пре­красно, недаром же она за два года до этого выиграла Олимпийский турнир в Мельбурне, побеждала в това­рищеских встречах сборную ФРГ — чемпиона мира, сборную Венгрии — второго призера, сборные Шве­ции, Польши, Югославии, делала ничьи со сборными Англии, Франции. Не один я, а все тогда у нас пережи­вали горделивое удовольствие от бодрого выхода на международную арену нашей сборной. Она только начинала, первый матч в рамках чемпионата мира был для нее всего-навсего тридцать третьим, все предыду­щие мы знали назубок, и никаких тревог не испыты­вали. И никто — ни тренеры, ни игроки, ни журнали­сты, те, кто были постарше меня, — понятия не имел, с чем едят эти самые чемпионаты мира.

Все это вместе — и мое настроение, и мое неведе­ние —  привело к тому, что ничью с англичанами я при­нял как досадное недоразумение, тем более что в воро­та нашей команды был назначен пенальти за наруше­ние, случившееся до линии штрафной площади. Такого рода судейские ошибки потом приходилось неоднок­ратно видеть и в международных встречах, и на чемпи­онате страны — они всегда возмущают, они наглядны, особенно после появления телеповторов. Тогда и вовсе осталось ощущение как от небывалой нелепости.

Самомнение позволило мне не поехать в город Бурос на матч СССР — Австрия («наши выиграют, какой разговор») и остаться в Гётеборге на встречу Англия — Бразилия. На это мое решение повлиял

тренер-наблюдатель Константин Бесков, с которым мы поселились в одной комнате. Он успел посмотреть бразильцев с австрийцами и по секрету сказал мне, что чемпионами станут бразильцы: играть лучше, чем они, невозможно.

Матч этот закончился «по нулям», счет наиболее сложный для выводов, аргументы не явные, не под­твердившиеся — в таких случаях надо дать волю во­ображению, представить будущее обеих команд на основании их скрытых достоинств. Мне тогда это было не по силам, к матчу я отнесся сдержанно, хотя, разумеется, и разглядел, что у бразильцев два центральных защитника и два центральных напада­ющих. Но что из этого следует, не понял, всего лишь 0:0, все равно что ?:?.

Чемпионат для меня начался на «Уллеви» с матча СССР — Бразилия, того самого, когда на поле впервые вышли Пеле, Гарринча, Зито и бразильская сборная оказалась в том составе, в котором она мало того что стала чемпионом, еще и стала надолго недосягаемым образцом команды, составленной из одиннадцати звезд.

В апреле восемьдесят первого я был в Гётеборге на хоккейном чемпионате. Зал, где с шипением резали лед, сухо похрустывали клюшки, трещали борта, глухо сталкивались тела, находился в двух шагах от стади­она «Уллеви», заколдованного тишиной и ожиданием. Улицы были сухими, чистыми, полными солнца, попа­дались афиши, сообщавшие, что в ближайшее воск­ресенье по всей Швеции — открытие футбольного сезо­на. Я вздыхал, шагая на работу в зал мимо запертого стадиона. Искушение томило душу. И я улизнул от своих спецкоровских обязанностей. Не простил бы се­бе, не сделав этого.

Медленно шел вдоль высокой трибуны с ребрами скамеек, отыскивая те, где в пятьдесят восьмом рас­полагалась ложа прессы. Ноги сами принесли, ози­раться и примериваться не пришлось. Сел там, где сидел без малого четверть века назад.

Память немедленно предложила Гарринчу. Вот здесь, на этой полосе, именуемой правым флангом, совсем рядом, под скамьями прессы, он мелькнул с одиннадцатым номером на спине. Крадучись прибли­жался с мячом к защитнику Б. Кузнецову, тот пятился как загипнотизированный. Бразилец склонился влево, до самой травы, словно подстреленный, а когда за­щитник, поверив, сделал шаг в ту же сторону, неулови­мо быстро выпрямился (недаром бразильцев зовут «кобрами»!) и справа пронесся к воротам. Штанга басом загудела, потрясенная ударом мяча. С этого эпизода начался тот знаменитый матч.

Наши проиграли 0:2, оба мяча забил центральный нападающий Вава, а состоявший с ним в связке 17- летний Пеле в день своего дебюта, как видно, еще не освоился (в моем блокноте он ни разу не упомянут). Свою головокружительную карьеру «короля» он начал в следующем матче, забив гол сборной Уэльса.

К поражению нашей команды я заранее не был готов, долго внутренне сопротивлялся, на что-то наде­ялся. Но ближе к концу почувствовал, что мое просто­душное боление за своих не исчерпывает впечатлений, что тут какой-то невиданный футбол и его грешно прозевать. Помимо моего желания прорвалось вос­хищение игрой бразильцев, потеснившее горечь. Я ухо­дил со стадиона в смятении. Знал, что некрасиво, нечестно отступаться от своей команды, но ничего не мог изобрести ей в утешение и оправдание: бразильцы покорили.

В автобус, в котором я должен был ехать вместе с футболистами, вошел, стараясь остаться незамечен­ным, уселся далеко сзади и дал обет молчания. Так всегда лучше держать себя репортеру после пораже­ния, а в этот раз я боялся выдать свою раздвоенность, в которой еще не разобрался.

Когда мы тронулись, в автобусе вопреки обыкнове­нию задвигались и заговорили, да оживленно, напере­бой, едва ли не весело. Я прислушался и понял, что моя раздвоенность не преступна, что и мастера, как их ни огорчило поражение, покорены игрой бразильцев, игрой, с которой им сталкиваться не приходилось. Для меня услышать эту звонкую, добрую разноголосицу было огромным облегчением, мне тоже захотелось принять в ней участие, я заговорил с соседями, и они кивками и улыбками встретили мои восторженные восклицания.

Потом, когда в полуфинале французам и в финале шведам бразильцы забили по пять мячей, да еще с подчеркнутой легкостью, я оценил по достоинству проигрыш нашей команды. Это был тот проигрыш, когда за побежденных нисколько не неловко, когда их достоинство не пострадало. Оттого, наверное, наши мастера и позволили себе с легкой душой расхваливать бразильцев, что сами не сплоховали, заставили по­бедителей помучиться.

После этого матча футбол вышел для меня из турнирных рамок и задал уйму вопросов. Ответить на них я не умел, но почувствовал, что обязан учиться отвечать.

Как спецкор на том чемпионате я отработал слабень­ко, по-школярски, писал кое-что и кое о чем. Крити­ческих отзывов в редакции после возвращения я не услышал и объясняю это тем, что тогда, в пору нашего первого приобщения к мировым чемпионатам, никто толком не знал, как их освещать. Если бы сейчас редакция получила корреспонденции подобные тем, которые я передавал из Швеции, меня бы уволили. Что ж, и мы, репортеры, проходим свою дорогу вместе с теми делами и теми людьми, о которых пишем. Как наш футбольный мир открывал для себя неведомое, так и наша пишущая братия брела на ощупь.

Я мог, например, позволить себя написать следу­ющее: «Мы видели на чемпионате много сильных и от­личавшихся друг от друга коллективов. Французы иг­рали иначе, чем немцы, а англичане—не так, как шведы». И все, даже не попытавшись поискать, по­думать, в чем же отличие.

Мог, сославшись на реплику болельщика, соседа в поезде — «мы, французы, дорожим хорошим на­строением», одним этим настроением объяснить по­беду сборной Франции в матче за третье место над сборной ФРГ.

К счастью, мне удалось по достоинству оценить бразильцев. Время для этого у меня было: я видел четыре матча с их участием. Да и вся обстановка заставляла смотреть за ними в оба: все вокруг ими восхищались.

И тем не менее в отчете о финальном матче, где подводились итоги, вижу такое место: «Что же выде­лило сборную Бразилии? Схема расстановки игроков общеизвестна: 4—2—4. Бразильцы не имели преиму­щества и из-за какой-то исключительной быстроты...»

Вот тебе на! Система четырех защитников, приме­ненная бразильцами на чемпионате, в то время как все остальные придерживались «дубль-ве», когда и дома все клубы играли с тремя защитниками, и другого варианта я просто-напросто не мог видеть, вдруг объ­явлена спецкором «общеизвестной». Нахальное неве­жество! Наш футбол на эту систему переходил мучите­льно долго, лет пять, должно быть, а спецкор ничего, заслуживающего внимания, в ней не разглядел.

А как можно было не подметить взрывной быстро­ты бразильцев? Их знаменитая аритмия и тогда дей­ствовала, на ней издавна и до сей поры строится игра бразильцев. Кажущаяся, обманная медлительность и в непредсказуемый момент — выстрел.

Я, видимо, равнялся на постоянную скорость дви­жения игроков, свойственную нашим командам.

Позже я не раз возвращался к шведскому чемпи­онату, к его героям, но воспоминания были подсвече­ны поздними впечатлениями, когда появилась возмож­ность сравнивать.

Как бы то ни было, из Швеции я вернулся с ощуще­нием, что футбольное поле для меня — поле деятель­ности и теперь только и начнется настоящая работа, что быть самоуверенным — стыдно, футбол тот, кото­рый я увидел, этого не примет и не простит.

II

Только спустя восемь лет, в 1966 году, отправился я вновь на чемпионат, в Англию.

Эти восемь лет представляются мне наиболее кра­сочными в истории нашего футбола. Любое время имеет свой смысл, свой пафос, но эти годы были насыщенными, как никакие другие.

Футбол опирается на факты. Сначала о них. После первого выезда на чемпионат мира, который сам по себе был поворотным пунктом, в 1960 году в Париже наша сборная выиграла Кубок Европы.

Нет, я не собираюсь рассказывать о матче сборных СССР и Югославии, которым завершился первый ро­зыгрыш Кубка Европы. Когда заходит речь об этом событии, красной строкой вошедшем в хронику советс­кого футбола, я почему-то вспоминаю не поле под туманом мелкого теплого дождя, не перипетии захва­тывающей борьбы, потребовавшей дополнительных полчаса, не голы наших форвардов Славы Метревели и Виктора Понедельника, а тесную раздевалку сразу после матча. Пожимая чьи-то руки, кого-то обняв, кому-то сказав слова поздравления, я помнил — такова уж доля специального корреспондента, — что мне необ­ходимо взять у всех футболистов и у тренеров коро­тенькие интервью. Но все были так прекрасно возбуж­дены, что мне полагалось выдержать паузу. И я подсел к столику, стоявшему в углу. На нем по-домашнему, среди бутылок с оранжадом, стаканов, рассыпанных абрикосов стояла высокая амфора на подставке из зеленого камня, та самая, которую только что пронес по овалу стадиона капитан Игорь Нетто.

Она была новешенькая, только что от ювелиров, ей предстояло первое путешествие — в Москву. Я не мог удержаться, чтобы не прикоснуться к ней: неожиданно она оказалась теплой, хотя остро сверкала чистым серебром. Постучал ногтем, и она послушно, певуче отозвалась.

Это сегодня, много лет спустя, напрашивается из­речь: самый славный трофей в истории советской сбор­ной! Но тогда такая пышная фраза и в голову не приходила. История сборной выглядела коротенькой, и то, что вслед за золотыми медалями на Олимпиаде в Мельбурне в 1956 году завоеван Кубок Европы, представлялось просто-напросто добрым началом. Се­ребряной амфоре, при знакомстве с которой я позво­лил себе некоторую фамильярность, суждено было на многие годы стать героиней репертуара, удачами и не­удачами проверявшей положение вещей в нашем фут­боле. Приближение или удаление от амфоры достовер­но характеризовало нашу сборную: ее серебро оказа­лось безобманно чутким.

Та победа забавно коснулась меня, спецкора. Кома­ндировка выписывается на строгий срок. Получилось так, что согласно расписанию авиарейсов, чтобы со­блюсти срок, я должен был сесть в самолет утром, не дождавшись финала СССР — Югославия. Закрыв гла­за на грозившие неприятности, я остался. Денег на оплату номера уже не было, и я попросился переноче­вать на диване к Андрею Петровичу Старостину, на­чальнику команды. Он меня приютил. В общем, жил я на птичьих правах, «незаконно», но помалкивал, решил все взять на себя: не уезжать же в самом деле, не увидев финала? Ну а толкнуться со своей незадачей к руководству постеснялся, догадываясь, что перед таким матчем не до меня.

Когда все было позади, в полночь, меня вызвали в «штабной номер», где жил руководитель делегации

Дмитрий Васильевич Постников, заместитель предсе­дателя Спорткомитета. Шел я с ощущением, что мое самовольство раскрыто и предстоит разбирательство.

— Садись,— широким жестом показал на кресло Постников. Тут же были Гранаткин, Старостин, Ка­чалин.

— Просьба к тебе. В Лужниках будет чествование сборной. Поедем туда прямо с аэродрома. Должен выступить капитан команды Нетто. Набросай коро­тенькую речь, потеплее. Но без зазнайства. Сделаешь? Да, мне тут сказали, что у тебя командировка кон­чилась. Продлим. Валентин Александрович, — обра­тился он к Гранаткину, — сделай, как полагается, и де­ньги выдай...

Победа милостива. Так я избежал неприятностей, и за страничку, написанную ночью, получил «гоно­рар» — суточные во франках, — какого сроду не по­лучал.

Наша сборная без осложнений выходила в финаль­ную стадию чемпионатов мира в Чили и Англии, дошла до финала второго розыгрыша Кубка Европы в 1964 году. Эти маршруты и эти места (в восьмерке лучших в мире и в четверке — в Европе) сделались «своими», считалось, что иначе и быть не может.

И домашние дела шли увлекательно. Чемпионами страны становились, кроме привычных московских «Динамо» и «Спартака», еще и «Торпедо», киевское «Динамо», тбилисское «Динамо», все чемпионы при­вносили что-то свежее, их отличавшее.

Какие незабываемые матчи разыгрывались! «Спар­так» — «Динамо» (Киев) осенью 1958-го в Лужниках, переигровка после окончания сезона, решавшая, кому стать чемпионом (3:2). «Динамо» (Киев) — «Торпедо» в Киеве в 1960-м (1:2), завершившая блестящий сезон торпедовцев. Кубковый финал в том же году «Тор­педо» — «Динамо» (Тбилиси) с дополнительным полу­часом (4:3). «Динамо» (Тбилиси) — «Торпедо» в Таш­кенте в 1964-м, дополнительная встреча за звание чем­пиона (4:1). Двухдневный финал «Спартак» — «Дина­мо» (Минск) в 1965-м (0:0 и 2:1)...

В 1965-м киевское «Динамо» дебютировало в розы­грыше Кубка кубков, открыв новую страницу, без которой теперь и футбол не футбол.

И какие мастера подвизались на полях в те годы! Всех достойных упоминания не перечесть, но хоть нескольких назову: Яшин, Шестернев, Воронин, Нетто, Стрельцов, Иванов, Метревели, Месхи, Хурцилава, Хусаинов, Понедельник, Войнов, Сабо, Шустиков, Гу­саров, Турянчик, Биба...

Я бы сказал так: футбол наш в те годы был на замахе, от него ждали больших побед, претензии были самыми высокими, а критика — из лучших побужде­ний. Словом, мы в футбольном Большом театре сиде­ли на хороших местах, в партере, не подозревая, что не за горами время, когда придется перебираться на га­лерку.

То время отличала напряженная дискуссионность. После того как была сломана перемычка и наш футбол влился в русло мирового футбола, информация хлы­нула, как в распахнутое после зимы окно, и хотелось надышаться ей.

Летом 1960-го футбол получил собственный печат­ный орган — еженедельный журнал «Футбол». На его страничках и развернулись дискуссии. О тактических новинках, разных школах игры, звездах, об энергетике, интенсификации и универсализме.

Кроме радости от новых познаний была в этом и практическая необходимость. Как-то так получалось, что наши команды и тренеры, долгие годы прожива­вшие в самодовольной изоляции, не поспевали за бур­ным течением, медлили, опасались, норовили про­плыть там, где тише, привычнее. Дискуссии это об­наруживали. Кто-то из тренеров был против четвер­того защитника, другой стоял на том, что два крайних форварда («крылья») совершенно обязательны, без них не взлетишь, третий опасался засилья игроков в сере­дине поля.

Говорилось и писалось разное, противоположное. Сейчас нетрудно, полистав страницы газет тех лет, выявить консерваторов, упорно стоявших за старину, либо торопыг, подобострастно хватавшихся за каж­дую черточку у иноземцев, чтобы немедленно ее ско­пировать. Но это было бы нечестно. Те дискуссии велись открыто, как на духу, из одного единственного побуждения — желания добра нашему футболу. Это, наверное, дороже всего. Тогда было особенно заметно, как высоко ставят все причастные к футболу общие интересы, какая готовность за них сражаться.

На чемпионат в Англию мы полетели вместе с Ма­ртыном Ивановичем Мержановым, он от «Футбола», я от «Советского спорта». И в самолете, и в отеле, где мы поселились в одном номере, и на прогулках по Гайд-парку мы с ним говорили и говорили о футболе, из матчей, которые увидели, черпали аргументы и до­казательства. Не в пример шведскому, за этим чемпи­онатом мы вели наблюдение во всеоружии знаний и взглядов. События не кружили нам голову, если и встречалось что-то прежде невиданное, мы тут же подбирали объяснения. Мы оба знали, что обязаны дойти до сути футбола середины шестидесятых го­дов,— в этом, а не в добросовестном описании матчей видели свою репортерскую службу.

Тот чемпионат долго прятал свои тайны. Поначалу слишком много матчей отличались не своеобразной игрой, а однообразным упорством. Но упорства можно насмотреться на любых стадионах, для этого не обяза­тельно ждать чемпионата мира.

А тут рухнула сборная Бразилии, от которой мно­гие ждали уже не неожиданного, как в Швеции, а пре­дусмотренного чуда. Был сражен предательскими, бес­честными ударами Пеле.

Я ездил в Ливерпуль на матч Бразилия — Венгрия. Венгры играли, мало сказать, вдохновенно, им захоте­лось переиграть бразильцев, двукратных чемпионов мира, не иначе как «по-бразильски», утонченно, во всей красе технических изысков. Они играли не для публи­ки, нет — для самих себя, для собственного наслажде­ния. Немало я перевидал футбола с участием венгров и до этого матча и после, но такой игры напоказ, где бы им удавалось все, что они любят, не видел. Любу­ясь венграми, среди которых особенно блистал высо­кий, худой Альберт, я в то же время подозревал, что матч — из тех, которые удаются однажды и повторить их невозможно. Бразильцев было просто-напросто жаль: разрозненная компания прекрасных мастеров, не знающая, что ей делать, растерянная, даже как бы униженная. Можно проиграть, выбыть из турнира пре­жде срока и оставить о себе память. Бразильцам в тот год нечего было сказать футбольному миру.

Но кто же тогда скажет?

И мы вели поиски. С этой целью я ездил из Сандер­ленда в Бирмингем (две бессонные ночи в автомобиле) на матч Испания — ФРГ и, хоть был он увлекателен, ответа не предложил. Тогда я впервые увидел моло­денького Беккенбауэра и запомнил сразу и навсегда.

У нас, журналистов, тогда сложились ни на что не похожие отношения с руководством делегации. В нача­ле самого первого матча советской сборной с командой КНДР наши изрядно нервничали. Это нашло выраже­ние в эпизоде, который в отчете Г. Радчука в «Футболе» был описан так: «Удары не клеятся. После одного из них мяч отправляется даже на крышу стадиона, эдак метров на 30 выше перекладины». Необыкновенный удар нанес один из двух центрфорвардов — Э. Малофеев. За мячом долго бегали, и игра остановилась. Все, кто был на стадионе, отнеслись к этому происшествию юмористически. Потом наши взяли себя в руки и уве­ренно выиграли 3:0, причем два мяча забил Малофеев.

Когда номер «Футбола» с отчетом Радчука был доставлен в расположение нашей команды, ее руково­дители прочитали его первыми и тут же постановили, что его ни в коем случае нельзя показывать игрокам, что их обидит, чуть ли не разоружит та фраза. Номер был изъят, а заодно было выражено недоверие всему журналистскому отряду. После этого и Мержанов, и я с руководителями делегации на протяжении чемпи­оната не встречались, полагая, что те, пребывая во взвинченном состоянии, в собеседники не годятся.

Ума не приложу, по какой причине так часто в фут­больных делегациях искусственно нагнетается сверх­напряженная обстановка. Делается это намеренно, счи­тается обязательным, но, как я не раз убеждался, цели не достигает, скорее, наоборот, отрицательно сказыва­ется на команде, делая игру скованной.

С этим впервые я столкнулся на шведском чемпи­онате 1958 года. Наставляя игроков перед встречей со сборной Швеции, один из руководителей (не тренер), сам бледный от волнения, насупив мохнатые черные брови, говорил мелодраматическим полушепотом примерно следующее: «Я призываю вас вспомнить Полтавское сражение, как его описал Александр Серге­евич Пушкин. Читали, надеюсь? Завтрашний матч ему не уступает по значению». Сидевший рядом со мной Сергей Сальников, которому предстояло играть, на­клонился и шепнул: «Чего это он: война что ли?» Я пожал плечами. Допускаю, что в иных случаях для возбуждения самолюбия могут потребоваться сильно­действующие средства. Однако применять их надо с умом, с чувством меры, а не так, чтобы у игроков ноги дрожали от волнения.

Вот и на английском чемпионате стараниями со­провождающих команду начальственных лиц была вы­сосана из пальца экстремальная ситуация. В этом, с одной стороны, проявляется незнание спортивной жизни, неуважение к мастерам, которых равняют с уче­никами, а с другой — желание иметь право впоследст­вии «доложить», что было предпринято все возмож­ное, и тем самым приобщиться к победе либо от­креститься от поражения.

Однажды Никита Павлович Симонян, и поигра­вший, и потренировавший, уже седой, на заседании, где обсуждалась какая-то неудачная игра, вдруг горе­стно воскликнул: «И что мы, в самом деле, вечно пере­напряжены, оттого и проигрываем!» Кстати говоря, и он тогда слушал, с «девяткой» на спине, про Пол­тавское сражение...

Наша сборная в Англии впервые выиграла четвер­тьфинальный матч. Факт знаменательный, на двух предыдущих чемпионатах наши футболисты в полуфи­нал, в четверку лучших не пробивались. Мне предсто­яло писать в газету, и до матча я размышлял о пред­стоящей работе, ходил по улицам и проговаривал отчет в уме. Знал, что буду ограничен во времени. Решил сочинить два варианта — для победы и для поражения. Вышло так, что вариант для поражения не получился. Пожалуй, не потому, что он нежеланен и уныл — работа есть работа, просто мне не верилось, что наша команда не обыграет венгров. И не мог себя заставить, так и пришел на стадион с заметками в блокноте — на случай победы.

Мне всегда нравилось, как играют венгры. Футбол хороших манер, хорошего воспитания, галантный, с изысками, в котором особо ценится (публика этого требует) все красивое, редкое, я бы сказал, гусарское. Только что в Ливерпуле венгры отвели душу, сплясав великолепный чардаш, затмивший бразильскую самбу. С нашей командой это у них не могло повториться. Часто какая-то команда объявляется для другой не­удобной. Так бывает. Тут сказывается и психология, и стилевые противопоказания. Для венгерской сборной наша как раз и является неудобной.

Думаю, это началось с 1952 года, когда сборная Венгрии провела два матча в Москве, один из которых проиграла, другой свела к ничьей. А надо помнить, что венгры тогда имели основания считать себя лучшими в мире. Пушкаш, Кочиш, Божик, Хидегкутти, Грошич — все это были крупные звезды. И их тактика с выдвинуты­ми вперед инсайдами была оригинальной. Тем не менее с нашей командой они справиться не сумели (а она в тот год только объявлялась на свет). Венгерских мастеров это должно было озадачить. И загадка так и осталась на долгие годы, до сих пор. На фоне энергичной, скоростной, длинноманевренной игры нашей сборной технические изыски венгров становились напрасными, тщетными, им приходилось, того не желая, включаться в состязание по быстроте, выносливости, упорству, и они его не выдержи­вали —не та закалка, не то терпение. За редкими исключе­ниями венгры чувствуют себя не в своей тарелке, играя с нашими командами, что со сборной, что с клубами.

Так все и получилось на стадионе в Сандерленде. Венгры справились с «неудобством» лишь во втором тайме, а счет уже был 2:0 не в их пользу. Правда, тут они начали добираться до штанг ворот Яшина, трясли их, но лишь однажды «яблоко» упало в сетку. В об­щем, все сбылось: и венгры себя показали и наши сыграли со знанием дела, в духе сложившихся фут­больных отношений. И мой отчет в блокноте наполо­вину был готов.

Когда улеглось возбуждение после победы, какой у нашей сборной до этого не было, и отчеты были продиктованы в Москву, мы с Мержановым, запер­шись в номере, снова разобрали матч. Спора не полу­чилось, оба пришли к заключению, что и советская команда не тянет в образцовые на чемпионате. Слиш­ком она была традиционной, постоянной, без вариан­тов, со своей схемой 4—2—4, соблюдавшейся неуклон­но. Она жестко придерживалась этой расстановки, по­лучившей еще в 1958 году название «бразильской». Хорошо выученные, но все же вчерашние уроки.

В дни чемпионата я познакомился с Львом Аб­рамовичем Кассилем. Произошло это легко, словно и не познакомились, а встретились. Я с детства помнил его «Кондуит» и «Швамбранию», видел «Вратаря», да и его заметки футбольные почитывал. А он сразу мне заявил, что имеет привычку, которой верен всю жизнь, не пропускать ничего, что пишется о футболе в прессе. Мы с ним провели прекрасные полдня в Национальной галерее, где, разумеется, о футболе не говорили.

При выходе из галереи Кассиль в киоске приобрел план Лондона и сунул его в карман пиджака так, что он форсисто наполовину высовывался. На улице он посмотрел налево, направо и сделал мне знак остано­виться.

— Сейчас мы с вами проложим маршрут к оте­лю.— И достал план.

— А я помню дорогу...

— Да? Сомневаюсь. Такой великолепный план! Итак, за спиной у нас Трафальгарская площадь. Нахо­дим ее... Наша улица вот здесь. Что я вам говорил? Без плана как без рук. Как вообще можно по Лондону ходить без плана? Смотрите, есть и другой маршрут. Второй подлиннее, но там на пути что-то интересное помечено. Так как?

Несомненно: со мной был Лев Кассиль, детский писатель. Я больше не настаивал, что знаю дорогу и без плана. По-моему, и он ее знал.

Я попытался подбить его сделать что-либо для газеты о чемпионате.

— Вам это, быть может, незаметно, а я вижу, как изменилось то, что пишется о футболе. Не хочется попадать пальцем в небо.

— Неужто так?

— Что вы! Вы теперь в игре такое замечаете, что мне и не снилось. Мне, чтобы «соответствовать», надо переучиваться. Я приехал полюбоваться и поболеть. Это вы здесь — «при исполнении». Так что увольте...

В Москве я позвонил Льву Абрамовичу и попросил написать для «Футбола» историю романа и фильма «Вратарь». Он согласился моментально и написал.

А там, в Лондоне, я позавидовал его «приехал полюбоваться и поболеть». Нисколько не сомневаюсь, что Кассиль и о чемпионате написал бы интересно. Но, как видно, он в самом деле был добросовестным чита­телем футбольной прессы, и ее исследовательский ха­рактер его озадачивал и смущал.

Мне, спецкору, любоваться и болеть было полови­ной дела. Надо было продолжать поиски.

Чемпионат был спасен и оправдал свое предназ­начение в двух матчах: полуфинале Англия — Португа­лия и финале Англия — ФРГ.

Сборная Англии к своей победе пришла своеоб­разно, на ходу перестроившись и сделав все необхо­димые открытия. Повидав ее в день открытия в матче с уругвайцами, я был разочарован и потерял к ней интерес. Нудная нулевая ничья, которую не скрасил и переполненный знаменитый «Уэмбли», побывать на котором давно хотелось, ни присутствие королевы, ни марш-парад военных оркестров.

В общем, я счел для себя возможным оставить английскую сборную в стороне и ездил на матчи других команд. До полуфинала, в котором она встре­тилась с командой Португалии. Это был выдающийся матч. И португальцы были хороши, а англичан так просто было не узнать — другая, я бы сказал непо­бедимая, команда, настолько продуманным, обосно­ванным, ловко пригнанным было их сочетание один­надцати.

Если сделать простенькое, формальное сравнение, которое обычно само напрашивается, то оказывалось, что из состава матча открытия были исключены всего двое, Гривс и Конелли, вместо них появились Херст и Питерс. Но замены всего не объясняли, хотя в по­следнем, финальном, матче со сборной ФРГ из четы­рех победных мячей три забил Херст и один — Питерс.

Изменился весь строй игры. Гривс, знаменитейший бомбардир, был центрфорвардом времен «дубль-ве», а Конелли — хорошим левым крайним старого образ­ца. Долговязый, худой Херст атаки свои начинал с се­редины поля, все время держа связь с партнерами. Белокурый Болл заставлял поломать голову: кто он — полузащитник или нападающий? И Питерс такой же. И Бобби Чарльтон. И Стайлз, колючий как еж, легко отрывался от своей обороны, мелькал в атакующих рядах, покусывал, дразнил защитников противника. Да еще крайние защитники Коэн и Уилсон поддавали жару рывками вперед. Разве только что выдвинутый вперед нападающий Хант меньше маневрировал, он был затаенной угрозой, отвлекал, оттого товарищам его больше было простора. Словом, вся английская команда находилась в непрерывном движении, причем не в очевидном, повторяемом, а в непредсказуемом.

Частенько, глядя за игрой, мы опережаем события, угадывая, что сейчас мяч откатят обязательно налево, больше некуда, что такой-то игрок кинется по прямой в надежде на высокую передачу. И если наши отгадки постоянно сбываются, то приходится задуматься, так ли уж хороша игра.

Англичане предложили футбол, изобретаемый на бегу, тут же, при нас, с пылу с жару, тот футбол, в ходе которого боишься пропустить хоть что-нибудь, пото­му что самое интересное может быть создано в любое мгновение. Тут уж не станешь листать газету, жевать бутерброд, болтать с соседом, весь превращаешься в зрение.

Власть Игры (пусть слово это будет с большой буквы) сильна необычайно. Для меня не существовало никаких причин, в силу которых я сделался бы вдруг болельщиком бразильцев или англичан. Но я им ста­новился: в прошлый раз, в 1958 году, мне совершенно необходима была победа бразильской сборной, а те­перь — английской. И позже это случалось. На следу­ющем чемпионате, в Мексике, я снова душевно был с бразильцами, потом, в ФРГ и Аргентине, — с гол­ландцами, хотя в двух последних случаях мои упова­ния и не сбылись.

Игра, думаю, и есть то, к чему мы прикомандиро­ваны, приписаны, при чем состоим, чему служим. Тут не обойдешься без обольщений, ошибочных пристра­стий, заблуждений по первому впечатлению. Но в ко­нечном счете, пусть и не сразу, облик Игры, той, которую мы признаем и объявим современной (высо­кая похвала!), нас должен покорить, мы должны найти ее разгадку, объяснение, записаться в число ее деятель­ных поклонников и стоять за нее горой. И тогда по контрасту делается очевидным, что другие разновид­ности игры, даже приносящие временами весомые ди­виденды, оказываются старообразными, провинциаль­ными, неполноценными, приспособленческими. Футбо­ла на белом свете гораздо больше, чем Игры, и в уме­нии ее опознать, выделить, представить мы, репортеры, и обязаны более всего преуспевать. Прини­мать же любой футбол за Игру — вредное заблужде­ние, ведущее к топтанию на месте, к засорению мозгов читателей, это медвежья услуга тем командам, о кото­рых пишешь.

Чемпионаты мира — ярмарки футбола, где получа­ешь представление даже не о сегодняшнем, а о за­втрашнем дне. Четыре полузащитника сборной Анг­лии, представившиеся для всеобщего обозрения в 1966 году, живут-поживают и сегодня, как и их дина­мичное взаимодействие в атаке с двумя форвардами. Именно тогда всплыл термин «команда-звезда», заме­нивший собой прежний — «команда звезд».

Мы ищем среди тех, кто на поле, героев. И нахо­дим. Грош цена футболу, если не различимы люди.

Выбор большой, на любой вкус. Можно даже какому- то игроку отдавать предпочтение тайно, не объявляя о своей симпатии, зная, что он никакая не звезда, и радуясь малейшей его удаче. Можно, наоборот, не жаловать общепризнанную звезду и про себя вести счет его промахам и прегрешениям. Ничего удивитель­ного: не один разум властвует на трибунах.

И все же есть игроки, вокруг которых споры не возникают. Они наперечет. Дело не в их личных досто­инствах и доблестях. Это те игроки, с именами кото­рых связаны перемены в футболе. На английском чем­пионате таким игроком стал Бобби Чарльтон. Именно он отчетливее, показательнее, чем кто-либо иной, предъявил образец игрока середины поля, который делал то, что до него не умел никто — ни бразилец Диди, ни француз Копа. Он был един в трех лицах: защитник, когда это требовалось, диспетчер — ум в движении и форвард, наносящий прямые, точные удары. Созда­валось впечатление, что тренер Рамсей взял его в ко­манду первым и к нему присоединял остальных, таких, которые были ему под стать.

В его внешности, в его манере себя держать, в его невозмутимости ничего не было героического, выда­ющегося. А тем не менее вся игра английской сборной зависела от него, она с ним согласовывалась, заданный им тон держала. Величие его было не в неповторимо­сти, а, напротив, именно — в повторимости, в пример­ности для всех, кто намерен был следовать футболу новейшему, развивающемуся.

В конце концов наши репортерские поиски увен­чались успехом. Игра была опознана. И было ясно, какими теперь глазами смотреть на футбол дома, с чем сравнивать, на что держать курс.

Чемпионат напоследок имел обескураживающий аккорд, отраженный от полуфинала ФРГ — СССР. Матч этот до известной степени был искажен травмой полузащитника Сабо (замен тогда не проводили) и удалением с поля правого крайнего Численко. Так вот, во всем этом некоторые должностные лица запо­дозрили злой умысел со стороны арбитра — итальянца Лобелло. И заподозрив, именно под этим углом вчи­тывались в отчеты о матче в «Советском спорте» и «Футболе». В газете автором отчета был Мержанов, в еженедельнике Латышев, наш самый знаменитый судья. Мержанов оставил без внимания судейство. Ла­тышев, как ему полагалось «по должности», свое мне­ние высказал. Вот два отрывка из его отчета:

«В штрафной площади сборной ФРГ после сто­лкновения падает В. Паркуян. Через минуту такая же картина у наших ворот — падает Эммерих. Но судья Лобелло не дает пенальти. С моей точки зрения, дела­ет это правильно. Вообще нужно сказать, что, как в этом матче, так и в других, которые мне пришлось видеть, футболисты очень легко падают и подолгу лежат, видимо рассчитывая на карающий свисток. Но судья Лобелло хорошо понимал театрализованные па­дения и не очень-то обращал на них внимание».

«Перед самым перерывом судья Лобелло удалил с поля Численко, который, проиграв единоборство, умышленно ударил по ноге Хелда, причем в момент, когда тот был без мяча. Другого решения судья, есте­ственно, принять не мог».

Я этот матч смотрел вместе с тренером В. Масловым. Мы, как водится, переживали за свою команду, но не помню, чтобы в обсуждении перипетий упоми­нался судья. Возможно, он и ошибался, но не настоль­ко, чтобы заподозрить в нем злодея.

Как бы то ни было, и Мержанову, и Латышеву по возвращении были предъявлены претензии в «аполити­чности». Претензии такого рода не фиксируются, в ли­цо их не высказывают, они — в разговорчиках, в слу­хах, они невидимые, и это хуже всего, потому что не с кем объясниться, ты кругом виноват, хотя неизвест­но, кто обвинитель.

Был и другой острый момент. В том же матче второй мяч после розыгрыша углового из-за штраф­ной площади мимо сгрудившихся перед воротами иг­роков обеих команд, которые заслоняли Яшину види­мость, уверенным ударом забил полузащитник Беккенбауэр. Ничего лучше не было придумано, кроме того, что Яшин «зевнул» этот мяч. И принялись об этом судачить. Хотя Яшин на том чемпионате в полной мере отвечал своей мировой славе, руководство нашей делегации этой его славе нанесло укол.

Футболу едва ли не постоянно, особенно когда наступает пора решающих матчей, сопутствует нер­возное окружение. Но кто-то обязательно должен оставаться уравновешенным, держать себя в узде. Чрезвычайно важен выбор руководителей делегации на больших турнирах, таких руководителей, которые реально оценивали бы происходящее, могли «отчи­таться» здраво, по существу, а не искать наобум виновных, лишь бы показать собственную безупре­чность.

Ну и, конечно, не имеет права терять голову жур­налист. Это нелегко. Одно из двух: либо веришь свое­му глазу и разуму и на том стоишь, либо подпадаешь под посторонние влияния и в угоду им пишешь то, во что сам не веришь.

III

Следующий отрезок между чемпионатами мира был тоже содержательным. Киевское «Динамо», «чемпионившее» три года подряд, с легкой душой можно было считать командой, отвечавшей мировым стан­дартам по строю и характеру игры. Наблюдения не противоречили тому, что мы видели в заключитель­ных матчах английского чемпионата мира, она шла по главному фарватеру. И самое приятное состояло в том, что киевляне не меняли срочно тактическую «одежду» на английский манер, они пришли к ней самостоятельно, одновременно с лидерами мирового футбола, угадав ведущие тенденции. Интересные об­разцы игры, не повторявшие слепо масловско-киевский, а предлагавшие ее разновидности, показывали московские клубы «Спартак», «Динамо», «Торпедо», тбилисское «Динамо». Применялись варианты с двумя форвардами и четырьмя полузащитниками, с тремя форвардами и тремя полузащитниками, тактическая дискуссионность сохранялась и в обороне, то зонной, то персональной, то смешанной. Все это говорило о биении тренерской мысли. Не существовало разног­ласий в том, что игра непременно должна быть актив­ной, интенсивной, с щедрой тратой сил.

В те годы в устном общении частенько возникал вопрос: «Почему бы Виктора Маслова не назначить тренером сборной?» Такие назначения окружены тай­ной, как тогда, так и сейчас. Не знаю, примерялись ли к кандидатуре Маслова всерьез, хотя как было не вспомнить о нем, тренере трехкратных чемпионов страны? Если примерялись, то мне нетрудно предста­вить причину отвода.

Виктор Александрович был до мозга костей трене­ром-профессионалом, начисто лишенным дипломатич­ности, умения произносить обтекаемые фразы, ублаго­творять начальствующих лиц ни к чему не обязыва­ющими обещаниями: «Приложим все силы», «Все от нас зависящее выполним», «Уверен, ребята не подве­дут». Он слишком тонко осязал, угадывал футбол: общие, для него — пустые, слова ему претили, он до­верял реальным, живым обстоятельствам и ничему, кроме них. А как раз реальное мышление обычно тяготит, затрудняет, наводит скуку на тех, кто руково­дит издали, — дела толком не знают, удовлетворяются приятными, удобными словесными гарантиями.

Маслов терпеть не мог, когда его спрашивали: «Ну что, опять станете чемпионами?» или «Кубок, можно считать, ваш?» Он напускался на спрашивающего, гне­вно сдвинув черные брови: «Вы что, пустомелю из меня хотите сделать?! Вам известно, как наша команда будет выглядеть через два месяца? И как поведут себя противники, тоже знаете? И что вратарь наш не поско­льзнется, и наш бомбардир не порвет мышцу? Так вот, я, в отличие от вас, всего этого не знаю, и в словесные бирюльки играть не намерен. Поищите кого-нибудь другого — мастера болтать».

Я встречал многих, кто полагал его грубияном, путаником, с которым кашу не сваришь. Этот пере­полненный идеями тренер всем тем, кто под идеей понимает лозунг и реверанс, казался безыдейным. Та­кая была у него участь: с 1960-го по 1970-й, сделав для нашего футбола необычайно много, он слыл неудоб­ным, в лучшем случае его называли оригиналом, но и в этом отзыве сквозило отрицание.

Никогда не спрашивал его, хотел бы он трениро­вать сборную. Но видя, с каким пристрастием, как зорко он за ней наблюдает, как переживает неудачи, могу предположить, что руки у него чесались. Да и был он тогда в могучей силе, если кого-то шестиде­сятилетие и ограничивает, то к Маслову это не от­носилось.

На чемпионате 1970 года в Мексике, где Маслов снова, как и в Англии, был наблюдателем, он выбрал для себя подгруппу в Гвадалахаре, где играли коман­ды Англии, Бразилии, Чехословакии и Румынии, по- моему, намеренно, чтобы быть вдали от нашей сбор­ной. Он слишком хорошо знал, что вмешательство, подсказки ни к чему хорошему не ведут, он и сам бы их не потерпел. Ну и чтобы не огорчаться.

А тогда сложилась ситуация, которая как раз более всего огорчала Маслова. Сборная существовала сама по себе, поодаль от ведущих клубов. Игроки приходи­ли в сборную из клубов — динамовских Киева, Тбили­си, Москвы, из «Спартака», ЦСКА, но там линия их игры была другой.

Разговоры в журналистском кругу о том, что было бы славно Маслову поработать в сборной, возникали и из-за его человеческой колоритности, и из-за до­стижений на клубном поприще, но более всего они были реакцией на недоумение: почему сборная стоит особняком от клубов, выглядит отстающей, старооб­разной? Мы не знали, как объяснить, но это повторя­лось трижды.

На чемпионате 1958 года, где наша команда играла по общепринятым образцам, система четырех защит­ников, предложенная бразильцами, явилась новостью в равной мере для всех.

Четырех лет оказалось недостаточно, чтобы наша сборная перешла на эту систему — в 1962 году она осталась верна «дубль-ве».

В 1966 году, освоив наконец систему четырех защит­ников, она повторяла расстановку бразильцев восьми­летней давности, а за это время лучшие команды продвинулись вперед.