МЕСТО РОЖДЕНИЯ – ПРЕСНЯ

МЕСТО РОЖДЕНИЯ – ПРЕСНЯ

В рассказах Джека Лондона золотоискатели вбивали заявочные столбы на приглянувшихся участках. Прииск знал своего первооткрывателя. Но вот, обращаясь к истории возникновения спортивного общества, такой точности добиться нельзя. Заявочных столбов никто не ставил, значит, и первооткрывателям нет числа.

Было их много и у порога возникновения общества «Спартак». Однако место его рождения было одно. Это все та же Пресня.

Там, у ее заставы, жили братья Канунниковы – Александр, Павел, Анатолий, Николай. По соседству с ними не менее знаменитая семья Артемьевых – Иван, Петр, Тимофей, Георгий, Сергей. Тут же братья Мошаровы – Иван, Павел, Федор, Александр, Виноградовы, Шелягины, Меньшиковы, и все они беззаветно любили футбол.

На маленькой неогороженной площадке у заставы, недалеко от Ваганьковского кладбища, мальчишки могли увидеть знаменитого тогда уже Павла Канунникова, «стукавшего» мяч со своими сверстниками и одноклубниками.

Канунников был живой легендой для мальчишек. Я помню, как Николай, впервые увидавший Канунникова в игре, придя домой рассказывал нам, что это за футболист:

– Бежит – стрела, бьет – пушка, обводит – вьюн, а ноги в бедре, вон как грудь у Джинала, – и он кивал головой на пойнтера, развалившегося, вытянув лапы, под тополем в нашем дворе.

Мороз по коже пробегал, когда, глядя на мощную грудь Джинала, я думал: вот это ноги! – и незаметно ощупывал свои мальчишеские тонкие икры и бедра. Какому же мальчишке не снятся футбольные мощные ноги! Ведь это главный залог успеха в игре.

Другое дело, что более сильного удара, чем у Александра Полякова, игравшего у нас в «Пищевике», мне в своей жизни видеть не приходилось, а ноги у него были совершенно безмускульные – одна кость, да и только. Но это я узнал позднее. А тогда Канунников и его ноги казались мечтой.

И вот к этой мечте можно было приблизиться не во сне, а наяву. «Мечта» стукала мяч на пресненской площадке, всего в пятистах метрах от нашего дома. Раньше так и говорили – пойдем постучим. В самом деле, удар по мячу был слышен за квартал. Сейчас футбол стал беззвучным. В отличие от кино он трансформировался в обратную сторону – из звукового превратился в немой. Бутсы и мячи стали другими – бутсы легкими, как тапочки, мячи эластичными, летающими. Сильнейшие отбойные удары беков ушли в область преданий, пушечные «шюты» форвардов с дальних дистанций живут лишь в воспоминаниях. Игра по принципу «сосед-соседу», пас на короткую дистанцию, никакого шума не производят.

Из всей звуковой гаммы голосившей на все лады Москвы не было для мальчишеского уха более зазывного, чем барабанные удары по мячу – «бум, бум, бум». Услышав их, мальчишка шагом уже не шел, а припускался на эти звуки со всех ног.

Примерно в то же время, что и у заставы, в Грузинах нарождались свои футбольные династии. Братья Голубевы – Михаил и Алексей; Гудовы – Филипп, Николай, Сергей; Лобановы – Алексей, Павел и Александр. Подрастали и четверо Старостиных. Нельзя не вспомнить и пионеров футбола в нашем районе – Владимира Воробьева, Григория и Федора Шелягиных, Сергея Столярова, которым первым пришла мысль организовать на «Горючке» спортплощадку.

Увлекаясь конькобежным спортом, Николай Старостин общался с членами Русского гимнастического общества, известного своими конькобежцами: Струнниковым Николаем Васильевичем, Седовым Николаем Ивановичем, Ипполитовыми Василием и Платоном, прославившими русский конькобежный спорт на весь мир. Но РГО культивировало и футбол. Футбольную команду общество имело, а поля не было.

Тогда Николай и предложил правлению общества арендовать «Горючку». Район показался не дальним: РГО тогда размещалось на Патриарших прудах (ныне Пионерские). Секретарь общества Николай Тимофеевич Михеев заинтересовался предложением и доложил меценату РГО, известному коньячному заводчику В. Н. Шустову.

– У меня волосы дыбом встали, – говорил позднее один из руководителей общества Павел Сергеевич Львов, – когда Михеев назвал этот знаменитый воровской пустырь, предлагая его арендовать.

Но все же осмотр «Горючки» состоялся. Он напоминает посещение артистами и режиссерами Художественного театра Хитрова рынка, как об этом вспоминает В. А. Гиляровский в книге «Москва и москвичи».

Когда арендаторы пришли на пустырь, жизнь там шла своим чередом. Сидели кучками играющие, окруженные стоящими «мазчиками». Как всегда, в одной из компаний возникла драка. Кстати, как часто драки возникали, так быстро они и утихали, поэтому никого из постоянных обитателей они не волновали. Это была норма горючкинской атмосферы, всегда подогретой азартом, водкой, политурой, ханжой.

Группа хорошо одетых людей интеллигентного вида вызвала подозрительно вопрошающие взгляды у завсегдатаев «Широковки». Под этими колючими, неприязненными взглядами арендаторы, хоть и не теряли спортивной осанки, но все же ближе жались к своему проводнику, которого предусмотрительно Николай посоветовал взять в провожатые. Проводником был Фан Захарыч, чувствовавший себя здесь как рыба в воде.

Он, улыбаясь во весь свой беззубый рот, более красномордый, чем обычно, явно вскураженный доверием, по-свойски балагурил на тарабарском жаргоне с коноводами пустыря, часто употребляя слова «лафа» и «фарт», что у него простодушно звучала как «фафа» и «фавт».

А у нас, мальчишек, давно знавших о предстоящих смотринах, замирало сердце от мысли, что вдруг «деловые» откажут. Все надежды мы возлагали на Фан Захарыча.

– Коля, а Коля, это ты наводчик? – обратились к Николаю его бывшие соученики по городскому училищу, затянутые бытом «Широковки» на скользкую дорожку уголовного мира, Меха и Сдобный.

– Что вы, ребята, – говорил им Николай, – какой я наводчик, ведь и нам и вам будет хорошо. Игра-то всего полтора часа идет, а после играйте в штосс сколько влезет. А ведь зато стадион!..

Пока гости шагами вымеряли размеры будущего поля, Фан Захарыч, закончив свои дипломатические переговоры с «лидерами» «Широковки», сообщил Михаилу Ивановичу Петухову, капитану команды РГО по футболу и хоккею, что мешать футболу, если он не нарушит вольной жизни утвердившейся на «Горючке», никто не будет.

– Эх, быва не быва, – обдавая брызгами слюны Михаила Ивановича, выкрикнул рыжий биндюжник, – пвопадай гове-пове (горе-поле, так между собой называли завсегдатаи свой пустырь), заквадывай банк в новую игру! Уговов без шухева! – предостерегающе заключил он.

– Да какой там шухер, – улыбаясь, говорил Михаил Иванович, – вы в карты, мы в мяч, по-добрососедски и жить будем.

Старший представитель многочисленного спортивного клана Петуховых, фигурой былинный богатырь, Михаил Иванович производил внушительное впечатление.

– Зовотые свова! – заорал Фан Захарыч и так тиснул ладонь гостя, что даже Михаил Иванович поморщился. Сделка состоялась.

Когда уходили, местные нравы все же дали о себе знать. Сумерки сгущались. Немного поотставший Николай Тимофеевич вдруг почувствовал, как его кто-то обхватил сзади, и чьи-то проворные руки зашарили по карманам пальто. Спас опять-таки Фан Захарыч.

– Ах, гады, своих курочить! – взревел он и кинулся, размахивая своими гирями-кулаками, на выручку Михееву. Авторитет рыцаря стенки сработал безотказно, и ответственный секретарь общества поспешил присоединиться к общей группе.

Этот эпизод совсем расстроил милого, интеллигентного Павла Сергеевича Львова. Долго смеялись впоследствии, вспоминая, как, выбравшись за калитку пустыря, он, озираясь, начал креститься и испуганно шептать слова молитвы, всем своим видом высказывая отношение к затеянному предприятию.

Сомнений было много. В нашем доме эта тема была самой животрепещущей. Николай, посещавший РГО, приходил то радостный – «снимают „Горючку“, то подавленный – „Шустов не хочет“.

Конечно, меценат колебался. Прославленная на весь мир марка шустовского коньяка «Колокол» не очень-то сочеталась с фирменной эмблемой «Горючки» – финкой. Шустов боялся скомпрометировать себя в торговых кругах.

Но футбол есть футбол, желание играть на «своем» поле взяло верх. Для команды класса «Б» – РГО – пустырь в Большом Тишинском переулке был арендован. Правление общества отпустило небольшие финансовые средства на постройку раздевалки и ворот.

Так была брошена долька семени, которая, соединившись со второй, краснопресненской, дала росток жизни будущему «Спартаку».

Это событие прямо-таки потрясло Грузины. Только и разговору было, что о предстоящем футболе на «Горючке».

Дядя Митя, ненавидевший футбол, грозился написать градоначальнику, утвердившись в мнении, что болото притона сильнее голоштанников (так он называл футболистов), оно затянет их в свою трясину, и в районе только прибавится головорезов.

– Пропадут, Петр, твои сорванцы, к добру «Горючка» не приведет, – предостерегал он отца. А младший брат, хмурясь, поглядывал на нас и отвечал: «А вот это на что!» – и многозначительно кивал на висящий на стенке резиновый арапник.

Отец и дядя Митя были сильные люди. Разные по характеру, но одинаково волевые спортсмены-охотники, они служили в Московском обществе охоты имени императора Александра II. Выносливость их ставилась в пример. Отмахать по лесам и болотам двадцать-тридцать верст в день для них ничего не значило. Они никогда не говорили: устали. Они говорили: пора домой – собаки устали.

Дядя Митя закоренелый монархист, отец демократ. Дядя Митя Февральскую революцию воспринял как бунт, отец – восторженно. Когда выступили большевики, отец ходил на баррикады к Кудринской площади и, возвращаясь поздно домой, говорил, потирая руки: «Ну, Сашке Керенскому конец!.. Власть возьмут большевики».

В сущности оба брата к политике никакого отношения не имели. Их убеждения были тверды лишь в раз и навсегда усвоенных правилах поведения в быту, семье и вопросах морали. Почитать старших, выполнять минимум обязанностей по дому, ходить в церковь, прилежно учиться и, упаси боже, курить – вот весь нехитрый житейский кодекс, воспринятый ими от своих предков и без поправок передаваемый потомству.

Февральская революция еще не наступила. Время воевать с Керенским еще не пришло. И потому дядя Митя пока воевал с футболом. Никакому градоначальнику он, конечно, не писал. И мы отлично понимали, что слова его ничего не стоили в сравнении с рублями Шустова. А раз деньги отпущены, то, стало быть, футбольное поле на «Горючке» скоро будет.

С наступлением весны нас охватило половодье футбольных чувств. На пустыре застучали топоры. Лопаты и грабли возделывали футбольное поле. Праздник приближался…

В день открытия «Горючки» я проснулся необычно рано. Николай и Александр уже не спали. Николаю предстояло первое боевое крещение: он должен был выступать за третью команду РГО. Подумать только: он наденет настоящую футболку с продольными желто-черными полосами, выпустив ее поверх белых трусов! Форма, полученная накануне, лежала на комоде в детской комнате. Надо не надо, все мы бесконечное количество раз проходили мимо аккуратно сложенной стопки священного футбольного одеяния, так и приковывавшего глаз. Николай строго следил, чтобы, упаси боже, кто-нибудь не позволил кощунственно дотронуться до спортивных реликвий. Словно посетители музея, Клавдия, Петр и четырехлетняя Вера восхищенно глядели на драгоценный экспонат и, как это всегда бывает, чем строже надпись о запрещении дотрагиваться руками до музейной редкости, тем больше возникает желание пощупать ее.

В неизъяснимо восторженном состоянии духа находился я в то раннее утро погожего воскресного дня открытия «Горючки». Стояло лето. Зеленела стройная шеренга тополей на нашем дворе. Проснувшиеся пойнтеры, сеттеры-гордоны, сеттеры-лавераки бегали по отгороженному собачнику и потихоньку скулили в ожидании утренней порции пшенного супа из конины. Солнце заливало светом небольшую площадку, на которой мы играли и в домашний теннис, и в тряпичный футбол, и занимались гимнастическими упражнениями, и соревновались в легкой атлетике.

Радость жизни наполняла меня до краев. Я выбежал во двор и стал упражняться с двадцатифунтовой гирей, служившей нам и тяжелоатлетическим снарядом, и ядром для толкания.

Увидев меня за изнурительным выжиманием «до рекорда» тяжеловесной гири, дядя Митя, вышедший кормить собак, презрительно обронил: «Ты, Грибов, дров бы лучше поколол!»

Он звал меня Грибовым, потому что я был крестником миллионера, текстильного фабриканта Алексея Назаровича Грибова. Кутилы, известного на всю первопрестольную. Он и крестил меня будучи сильно подгулявшим. Как рассказывали, принимая меня из купели, крестный выронил своего крестника из рук и лишь в последний момент изловчился поймать за ногу. «Как утенка», – с ужасом вспоминала это событие мать.

Никакой практической пользы для семьи от родства с миллионером не получилось. Наоборот, барин-охотник стал еще требовательнее относиться к братьям-егерям, которым поручал организовать охоту, когда на смену развлечениям в ресторанах приходило желание пострелять куропаток или поохотиться на волков.

Однажды эта требовательность чуть не закончилась драматически. Отец должен был уехать готовить для кума охоту. По каким-то причинам своевременно выехать не смог. Вдруг к дому подкатила машина, из нее вылез Грибов. Увидев его из окна столовой, отец бросился в спальню и, зная дотошность Грибова, спрятался в гардероб, а мать заперла его на ключ. Грибов походил по комнатам, чтобы убедиться, что отца действительно нет дома и, похлопав меня, крестника, по плечу, начал отдавать дяде Мите приказания для отца.

Я, войдя в это время в спальню и не зная, что отец заперт в гардеробе, с ужасом услышал какие-то стуки и зловещий, как мне показалось, хрип. Я бросился со всех ног к матери и в присутствии крестного истошно закричал, что в спальне кто-то хрипит и стучит.

Замешательства дяди Мити и матери, к счастью, высокий гость не заметил и, усевшись в машину, уехал. А мать, бросившись со всех ног в спальню, открыла гардероб, и из двери при последних признаках сознания на пол вывалился отец.

Замечание дяди Мити насчет колки дров я оставил без внимания. Обычно мы и дрова кололи, и воду носили, и за керосином бегали, и печи растапливали. Но ведь сегодня такой праздник, какие там дрова!

А Николай тем временем готовился. Он начал утро с чистки бутс. Вооружившись сапожной щеткой и байкой с гуталином, он надраивал свои желтые скрумовские бутсы (со слезами купленные у Биткова в магазине со скидкой) до солнечного блеска. Его душа была переполнена предстоящим дебютом в официальном футболе, и он не мог переключиться ни в мыслях, ни в действиях на что-то не футбольное.

Бутсы уже давно достигли пика сияния, а он все тер и тер их, сменяя щетку на бархотку, и наконец закончил тем, что до блеска начистил и шипы и подошвы.

А затем, поскольку солнце начало понемножку припекать, он отправился на кухню и полез в подвал, где хранилась капуста, картошка и огурцы. Там он просидел в темноте и прохладе часа полтора, стоически сохраняя энергию к предстоящему бою.

С появлением Кости Ульянова, как и мы, страдавшего футболом, нам удалось выманить Николая из подвала, убедив, что в доме не так жарко, да, пожалуй, и пора собираться.

Сработал авторитет Кости. Правда, он зижделся не на футболе, а достигнут был в битвах на «стенке». Он выстаивал против самого Фан Захарыча, хотя был ему полной противоположностью. Худощавый, он и кулак-то имел прямо-таки женский, но в нем, по-видимому, пропадал первоклассный боксер. Костя имел железный характер, никогда не терял самообладания, вел бой рассудочно, точно нанося своим небольшим кулаком хлесткие удары в голову противника.

Торжественно, под общие советы, что класть раньше – носки или гетры, щитки или бутсы, – священнодействовал Николай над укладкой формы в чемодан. В од ном лишь не было разногласий: футболка должна лежать на самом верху.

Прошло более полувека с тех пор. Но я и сейчас вижу перед собой эту аккуратно сложенную футболку с продольными черными и желтыми полосками, с отложным воротничком и перекрестиями черного шнурка на груди, продетого в специально вделанные блочки, по четыре с каждой стороны грудного выема. С такой бережностью и любовью укладываются только подвенечные платья.

В полдень чудесного летнего дня мы сопровождали нашего жениха под венец. Храмом была «Горючка», невестой – игра.

Мне кажется, что я никогда более гордо не шел по улице, чем в тот раз, будучи в почетной свите старшего брата, которому едва-едва исполнилось семнадцать.

В свите находились и Мишка Сухорукий, и Бульдошка, и Косой-подмастерье, и Александр, и Петр, и Костя Ульянов, который во всеуслышание объявил, чтобы в пути ближе, чем на два метра, никто к дебютанту не подходил.

Мы пришли на «стадион», когда он был еще пустынен. Постоянные завсегдатаи, рыцари ночи, еще не проснулись. По полю бродил одиноко господин в шикарном костюме, в лаковых ботинках и котелке. Это был секретарь Русского гимнастического общества, он же секретарь Олимпийского комитета – Николай Тимофеевич Михеев. Легкоатлет, конькобежец, велосипедист, гиревик, он отдавал долю любви и футболу.

В последующем Михеев сделался одним из кумиров горючинских болельщиков. Не высокий класс игры прельщал его почитателей, большим мастерством он не отличался. Левая нога у него, как говорят футболисты, была чужая. Бил он ею на удивление неловко и порою вызывал иронический смешок. Но зато был неудержимо напорист, и ему хватило умения бить правой ногой, чтобы стать одним из наиболее результативных игроков команды. Каждый забитый гол Николай Тимофеевич отмечал оригинальным аттракционом. Как только мяч от его ноги пересекал линию ворот противника, он тут же поворачивался к ним спиной и до центра поля шел колесом. Чем длиннее была дистанция триумфа, тем больше восторга выражали болельщики.

Но все это было впереди. А пока Николай Тимофеевич был озабочен непредвиденным обстоятельством. Стадион был подготовлен к открытию. Павильон, как тогда назывались раздевалки, хоть и был похож на дощатую инструменталку, но мог служить убежищем для двух команд, чтобы обрядиться в футбольные доспехи. И надежность его была достаточна, потому что сделали его без окон: предусмотрительное решение против местных «форточников».

Поле тоже как поле, неважно, что лысое, словно коленка, но полито и размечено по всем правилам футбола, с тем лишь отступлением, что вместо меловых линий вырыты неглубокие канавки.

Но главное восхищение вызывали ворота. Они стояли так же фундаментально, как триумфальные у Александровского вокзала, теперь перенесенные на Кутузовский проспект.

Штанги квадратного сечения, чуть не в полметра толщиной были вкопаны навечно. Их перекрывала перекладина – балка, на которой при желании можно было бы играть в карты. И все это сооружение с тыльной стороны покрыто железной сеткой.

Словом, все было готово к приему гостей. Но возникла непредвиденная помеха. На поле, совсем близко к центру, лежала, вытянув костлявые голени, павшая лошадь. Как потом выяснилось, она принадлежала Фан Захарычу. Как она сюда попала, осталось не выясненным. Почему прекратила именно здесь свое существование, слухи были самые разноречивые. Говорили, что он проиграл ее в карты. Потом будто бы отыграл обратно и возникла какая-то ссора между партнерами, жертвой которой оказалась лошадь. А Костя Ульянов высказал простое предположение, что Фан Захарыч подрался с лошадью – один на один, потому что вчера «стенки» не было.

Так или иначе, лошадь надо было убирать. Тут же вырыли яму и общими усилиями стащили в нее кобылу. Яма была недостаточно глубокой. Часть вздувшегося живота оказалась неприкрытой. За день этот пузырь на глазах зрителей увеличился, и игроки вынуждены были или перепрыгивать или обегать его.

После операции с кобылой перед самым началом соревнования возникло новое осложнение. К стадиону небольшими группками стали подходить основные обитатели «Широковки». Как лучшие места для наблюдения они облюбовали перекладины ворот, благо по железной сетке, шлейфом спускавшейся до земли, влезть на мощную балку труда не представляло.

Свесив ноги, покуривая, они ожидали представления. Появление судьи вызвало на перекладине оживление. Впервые на «Горючке» появился человек, в руках которого был футбольный мяч. Судья М. М. Корсаков нес его торжественно, вышагивая, как кавалергард на торжественном марше, не сгибая ног, грудь колесом, вытянув вперед согнутую в локте руку и держа на ладони, словно на подносе, новый, блестящий, желтой кожи мяч.

Корсаков был очень колоритной фигурой среди судей того времени. Отличавшийся военной выправкой, он и в обращении с игроками вел себя по военным нормам. Если игрок нарушал правило, он пронзительно свистел и повелительным жестом указывал место нарушения. В случае явной грубости направлялся гусиным шагом к виновному, испепеляя его взглядом. Игрок замирал на месте по стойке «смирно». А судья маршировал к нему иногда добрую половину поля. Футболисты знали его привычки и во избежании удаления с поля стояли не шевелясь. И мне приходилось замирать под грозным взглядом Михаила Максимовича, когда он, печатая шаг (он судил или в сапогах, или в брюках со штрипками), шел ко мне для объявления меры взыскания. Психологически он сильно воздействовал на провинившегося, поджилки дрожали у новичков, еще не бывших «под Корсаковым». Но, бывалые футболисты знали, что он был абсолютно объективен и никогда не позволял себе пристрастных решений. Главное – после свистка надо было стоять как вкопанному.

Увидев на воротах «посторонних лиц», как он возмущенно потом комментировал этот случай, оскорбленный таким кощунством, судья развернулся «кру-гом!» и отбыл обратно в павильон-инструменталку.

Фан Захарыча не было. Деликатный Павел Сергеевич Львов и Николай Тимофеевич Михеев вступили в переговоры с оккупантами ворот.

– Да чем же мы вам мешаем? – недоумевали они. Помощники судьи – тогда их было четыре: двое у ворот и двое боковые – разъясняли им, что при таких обстоятельствах матч не может начаться.

Любопытство все же взяло верх. Нехотя широковцы спустились по железной сетке вниз и расселись на земле вблизи ворот, подогнув ноги калачиком.

Вновь появился судья, выглядевший для торжественного открытия стадиона особенно импозантно: в светлом кителе и брюках со штрипками.

На мгновение Корсаков чуть не сбился с шага и едва удержал мяч в торжественно вытянутой длани, но остался верен себе и шагнул по вспухшему животу кобылы Фан Захарыча.

С первым свистком судьи стадион «Горючка» начал свое официальное существование. К большому удовлетворению зрителей победителями в обоих матчах стали хозяева поля. Нагляделись всего. Как неудержимо мчался к воротам противника центрфорвард РГО – Василий Гордеев. Как ловко играл головой хавбек Константин Квашнин. Но героем дня был Михеев, забивший решающий гол в ворота команды «Наздар». Когда он со штрафной площадки гостей, пошел колесом к центру поля, поднимая клубы пыли, восторгу зрителей не было конца.

Однако полного счастья нам не удалось пережить. Настроение омрачилось тем, что дебют Николая не состоялся. Оказалось, что он плохо бегает. Тих на ходу, да и ход-то какой-то, как говорят егеря, улогий, то есть мало того, что бег не быстрый, но и движения нескладные. Есть от чего загрустить.

Дядя Митя, как всегда, в котелке и с палкой в руке возвращался из церкви. Увидев толпу народа, уходившую со стадиона, демонстративно прибавил шагу и, придя домой, не преминул сказать: «Еле-еле спасся от поножовщины!»

Домой шли молча. Николай понуро шествовал в том же сопровождении. В полдень мы вели его, как на свадьбу. В сумерки возвращались, как с похорон.

…«Горючка» процветала, а у Николая наступил период непримиримой борьбы за скорость. Чего-чего, а упорства ему не занимать. И в этой борьбе его хватило на несколько лет. Он твердо поставил цель: быть быстрейшим в команде. И шел к ней, невзирая ни на что. Пятьдесят-сто рывков в день: вот средство для достижения цели. На Тверской ли улице, на Большой ли Никитской он вдруг срывался с места и мчался среди пешеходов метров двадцать-тридцать изо всех сил. Старушки перепуганно крестились: «Вот одержимый». А иной раз почтенные прохожие грозили полицейским участком. Он же от своего не отступал: изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год гнался за скоростью. И догнал ее. Кто видел Николая Старостина в годы его игры за сборную команду, тот согласится, что это был один из быстрейших нападающих советского футбола…

Время летело неудержимо. Империалистическая война переросла в гражданскую. Октябрьская революция пришла как исторически неизбежное свершение после всех тягот, выпавших за эти годы на плечи трудящегося народа. Страна была в развалинах. Разруха в промышленности и на транспорте дошла до крайней точки. Но дух народа, окрыленность молодых сил, вера в светлое будущее только что родившейся Советской республики создавали атмосферу радостной приподнятости.

Я хорошо помню это время, начало двадцатых годов. Детство осталось позади. Наступило отрочество. Часов в сутках не хватало, чтобы успеть с комсомольского собрания на спортивную площадку, на диспут или в театр, к тому же, зная, что в шесть утра надо встать, чтобы к семи попасть в Центральные ремонтные мастерские МОЗО №1, где я работал в то время подручным слесаря.

Мастерские эти были расположены возле Солдатенковской (ныне Боткинской) больницы. Там, где сейчас высятся многоэтажные дома Беговой улицы, тогда был огромный участок Петровского огорода, засаженный картофелем, который мне приходилось сторожить по ночам, вооруженным одноствольной берданкой, заряженной дробью. Картофельное поле принадлежало рабочему коллективу мастерских.

Было голодно и трудно, но радостно и увлекательно. В наших мастерских ремонтировались тракторы и сельскохозяйственный инвентарь. Первый восстановленный трактор, гусеничный «Холт» и восьмилемешный плуг «Оливер» приезжал на Ходынку смотреть В. И. Ленин. Николаю посчастливилось. В числе представителей от мастерских он близко видел Владимира Ильича во время осмотра. Я очевидцем не был, а только вместе с рабочими мастерских, оставшихся у своих станков и на рабочих местах, взволнованно переживал это событие.

Старший брат Николай к этому времени стал главой нашей семьи. В феврале 1920 года умер отец. Его, никогда не болевшего человека, убило маленькое насекомое, страшным бедствием обрушившееся на перенапряженный в борьбе со всеми трудностями народ – тифозная вошь. Мы жили в деревне Погост, на родине матери. Отец увез нас туда – мать и младших детей, потому что суп из конины в Москве стал роскошным блюдом. Увы, даже конской требухи достать в столице было трудно.

Только неделю продержался отец после укуса огромной платяной вши, которую у него обнаружила мать в вороте рубахи, когда приехали в Погост. Я никак не мог понять несоответствия причины и следствия: такой могучий отец и такое ничтожное насекомое. И вот мы стоим на коленях перед его кроватью, плачущая мать, я, Петр, Вера, еще меньше меня понимающие происходящее. Отец в бреду пытается дрожащей рукой благословить нас, хочет что-то сказать, но ничего произнести не может. Мы его похоронили на кладбище села Вашка, в трех километрах от Погоста, где в болотах, поймах, лесах и лугах, лежавших вокруг деревни, отец охотился в течение четверти века. И вскоре мы вернулись в Москву…