12. Cхватка с Кузнечиком Western States, 100 миль, 2000–2001

12. Cхватка с Кузнечиком

Western States, 100 миль, 2000–2001

Если бы ты был на моем месте хоть минуту, ты бы тоже свихнулся.

Тупак Шакур

Выигрывать – это классно. «Сделать» кого-нибудь, особенно из тех, кто предрекал тебе провал, – только очень возвышенные индивидуумы или полные идиоты будут отрицать радость от этого. Я поставил перед собой цель и достиг ее. Я провел себя через то, что, как полагал, было пределом моих возможностей. Я даже вышел за этот предел, и сделал это на веганском питании. Лавры чемпиона грели душу и разум. Но мне этого было недостаточно.

Я хотел знать, что находится за гранью усталости и до момента полного распада. Я хотел знать больше о своем теле и своей воле. И жаждал той радости от ощущения гармонии с миром, которой был полон, когда бегал по охотничьим тропам с Дасти, когда тихое мягкое тепло обволакивало меня, а снег падал на дорожку для снегоходов. Обогнать соперников в забеге – это круто, это было целью моей жизни. Победа полностью преобразила мое внутреннее «я». Но все равно хотелось абсолютной самоотдачи, единения с чем-то большим. Я к тому времени уже достаточно прочитал о буддизме, чтобы понять: погоня за определенной целью – это хорошо, но не главное. И монахини в колледже нас учили, что пустые амбиции – это путь к падению. И я знал ответ на вопрос Иисуса: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Главным было – жить достойно, честно, с вниманием к миру, свободно, без искусственных границ и ограничений. Теперь я это знаю. А тогда только начинал ощущать это.

Но мне было всего двадцать пять и я только что выиграл самый старый, самый престижный трейловый сверхмарафон в мире! Я собирался продолжать проталкивать себя за пределы выносливости, изучать их, познавать трансцендентность бытия. Но для начала можно было хотя бы слегка насладиться статусом чемпиона.

Наслаждение это продолжалось недолго. Ровно до того момента, когда я пришел на работу в Seattle Running Company в Сиэтле. Магазин этот был центром местной беговой жизни (а позднее стал центром этой жизни всего Северо-Запада и даже всей страны). Как в местном баре, где встречаются и рокеры, и скейтбордеры, и полицейские, в этом магазине собирались люди, обутые в беговые кроссовки, и травили байки про употребление электролитов.

– Поздравляю, – сказал завсегдатай Джефф Дин, когда я вернулся после своей победы. – Ты у нас теперь официальное одноразовое чудо.

Джефф был ростом 1 метр 72 см, и у него был пивной живот. Он носил очки с толстыми линзами, немного шепелявил. Ему было, может, немного за сорок или за пятьдесят, никто точно не знал. Он шаркал ногами на ходу и на бегу. У него была такая сутулая спина, что он выглядел как горбун. На бегу, точнее на шаркающем бегу, на протяжении всех семи миль он по ходу дела собирал мелочь, которая попадалась под ногами. «20 центов за день, – говорил он, или: – 1 доллар 30 центов».

Несколько лет назад Джефф пробежал марафон за 2 часа 38 минут, и это, а также его невероятное знание самого спорта делало его в кругах местного бегового сообщества колоритной фигурой. Ко всему прочему он был неофициальным историографом ультразабегов. Джефф дал мне почитать пару книг, в том числе «Сверхмарафон и медитации – от линии распада»[11] Джеймса Шапиро, классика литературы о сверхмарафонах не только в части физиологии и психологии этого вида спорта, но и в его духовном плане. Шапиро писал: «Если у вас замутнен разум, вы можете пробежать и 10 000 миль – но куда денетесь от этого разума? Если вы пробежите всего милю, но при этом полностью сольетесь с миром, какое кому дело до оставшихся 9999?»

Не думаю, что Джефф, называя меня «одноразовым чудом», хотел сделать комплимент.

Я решил, что стану чем-то большим, чем «одноразовое чудо». Я захотел еще раз выиграть Western States, и не просто для себя. Майк Мортон, который был моим кумиром, после победы в 1998 году из-за травмы не смог подтвердить свой титул. Он был первым некалифорнийцем, который выиграл забег и установил рекорд трассы. Я хотел доказать, что моя победа была не случайной, хотел сделать это в честь бегуна-подводника. А еще я хотел побить его рекорд.

В процессе подготовки к грядущей победе я планировал также сделать из себя более гармоничного человека, живущего осознанно, с большим вниманием к тому, что меня окружает, к себе самому и даже к тому, чего я не вижу. Это может показаться странным для парня, который вырос на охоте, рыбалке и ненавидел овощи. Но это была правда.

Для начала я улучшил свои тренировки. Несмотря на то что скоростная работа меня никогда не радовала, я включил в программу интервалы. Раз в неделю я бегал на стадионе Вашингтонского университета по одному из лучших искусственных беговых покрытий в мире. Я пробегал милю, четыре круга, со скоростью забега на 5 км. Затем следовали три минуты трусцы. Затем еще одна миля бега изо всех сил. Затем опять отдых. В общей сложности пять миль. Иногда я бегал рано утром, когда на стадионе занимались резервисты и тренировались девушки из группы поддержки футбольной команды. Иногда во время тренировок футбольной команды. Иногда по вечерам, когда на дорожках работали университетские беговые группы и другие легкоатлеты. Стадион на 70 000 мест – это было просто нереально. Я старался бегать как можно быстрее и… оставался одним из самых медленных бегунов. Многие из тех, кто был со мной на стадионе, считались звездами местной команды по бегу. А некоторые из них – еще и местными звездами марафона.

Интервальные тренировки не только помогли обрести уверенность, что при необходимости я смогу оторваться от соперников. Они научили концентрировать внимание на том, что важно в данный момент. Мимо меня проносились девятнадцатилетние «скоростные черти», победители марафонов, но я не поддавался искушению посоревноваться с ними. Я знал, что хочу бегать быстрее других, но для этого нужно перестать сравнивать себя с другими, научиться «соревноваться» с самим собой.

Когда я начинал интервальные тренировки, я пробегал милю за 5:25–5:30. Спустя два месяца я начал бегать за 5:10. Последняя миля всегда была самой сложной. Но и самой быстрой.

Я также отточил навыки в беге в подъем, в этом помогли месяцы работы на горе Сай и Двенадцати вершинах. Но Твитмайер, «Крутой Томми» Нельсон жили в горах, и я не сомневался, что к следующему Western States они тоже набегают немало «горных» миль.

Поэтому я сконцентрировался на технике и занялся отработкой приема из «арсенала» Лэнса Армстронга и других велосипедистов. Секрет их успеха в гонках в гору кроется не столько в силе, сколько в эффективности педалирования. Разумные (и наиболее быстрые) велосипедисты при увеличении уклона переключаются на более «легкую» передачу, но при этом сохраняют прежний каденс. Горные велосипедисты в шутку называют самую эту передачу «бабушкиной», но именно она помогает чемпионам. Я начал искать свою «легкую» передачу. Я понял, что, сокращая длину шага, могу выдавать «идеальные обороты» – 180 шагов в минуту (если считать шаги обеих ног). На спуске я удлинял шаг, следил за аккуратностью приземления и поддерживал тот же темп – 180 шагов в минуту.

Больше всего мне нравилось бегать по тропам, это была возможность убежать от цивилизации в мир первозданной природы. Но в начале сезона я стал проводить больше времени на дорогах. Делал это я вместе с Яном. Он в конце концов переехал в Сиэтл. Мы бегали дважды в неделю на 20 и 30 миль, стараясь держать темп 6:20 или 6:45 на милю. Эти цифры придавали нам некую измеримую уверенность, хотя Ян никак не мог смириться с тем, что у меня среднее количество ударов сердца в минуту было на пять меньше, чем у него. Мы помогали друг другу на сложных участках дороги. Это было прекрасно – бегать вместе, свободно, быстро, подгоняя друг друга, чтобы завершить милю в нужное время. А когда наконец мы возвращались ко мне домой, то отмечали окончание добротно проведенной работы блинчиками из свежесмолотой муки из восьми круп с черникой или большой сковородой тофу с овощами и тостами из уже упоминавшегося библейского хлеба – лучшей пищей для восстановления после тренировки. Жизнь была прекрасна и проста: достойно отработанные мили и вкуснейшая еда.

Благодаря тому, что стал бегать с лучшей техникой и внимательнее следил за своим бегом, я уже не «наматывал» огромные расстояния. Многие марафонцы пробегают по 120–140 миль в неделю. Я же «делал» 90–110 миль.

Прежде, атакуя трассы на соревнованиях, я видел в подъемах препятствия, которые необходимо преодолеть, а к бесконечным тропам относился как к сложному путешествию, которое нужно перетерпеть. В Сиэтле мой подход к бегу стал более холистическим. Я стал больше читать о технике бега, стабилизации тела, о тренировке мышц корпуса и интеграции движений. Об этом я узнал из книги «Бег всем телом»[12] – одной из немногих, посвященных технике бега, которые я смог тогда найти. Я стал ходить в тренажерный зал и прорабатывать мышцы корпуса, так как начал понимать, что сильные мышцы могут помочь при беге даже на усталых ногах. Я попробовал пилатес. Я ходил на йогу, чтобы улучшить гибкость и ради лучшего понимания своего тела, развития концентрации внимания.

Я также экспериментировал с дыханием. В книге «Спонтанное излечение»[13] я вычитал, что осознанное глубокое дыхание помогает телу в восстановлении. А из йоги (с йогой у меня было сложно ровно до тех пор, пока я не понял, что это не соревнование, а практика) я узнал о концепции пранаямы (это слово буквально означает контроль за дыханием «для повышения жизненной энергии»). Это могло помочь не только телу, но разуму и эмоциям. Я нашел книгу «Тело, разум и спорт»[14] Джона Дилларда и узнал из нее о том, что дыхание через нос, а не через рот понижает частоту сердечных сокращений и помогает работе мозга. Как сказал на занятии один йог, «нос – для дыхания, рот – для еды».

Я экспериментировал. Я выходил на легкие, неспешные часовые пробежки вокруг озера Вашингтон. Трасса была плоской, постоянно мокрой, с боковым ветром. Мне было все равно, с какой скоростью или с какой техникой я бегу. Я внимательно следил за дыханием, стараясь дышать только через нос. Как когда-то в детстве, когда пытался заставить себя расслабиться. То же самое я старался делать и во время забегов, требовавших больших усилий. Это было очень сложно, особенно на подъемах. Но в любом случае благодаря этим экспериментам я приучил себя дышать диафрагмой, то есть животом, а не грудной клеткой.

И, наконец, я лучше организовал свое питание. Из всего плана по самоулучшению этот пункт был самым простым и самым приятным.

К тому времени я уже год как был веганом, а Сиэтл – идеальное место для экспериментов по части еды. Я готовил смузи, ходил на фермерские рынки и в местный кооперативный магазин за овощами и фруктами. Хотя я покупал крупы, бобовые, семена в огромных упаковках и меня регулярно приглашали на встречи членов кооператива «Рынок Мэдисон» и я имел там десятипроцентную скидку, на питание приходилось тратить больше, чем раньше. У меня уже накопился серьезный долг по кредитам, и пока все вокруг волновались по поводу «проблемы 2000 года», я втайне надеялся что «двухтысячник» как-нибудь да спишет мои долги. Говорят, голь на выдумки хитра. Я в этом не сомневаюсь, но питание и медицинская страховка – вещи, на которых не стоит экономить. То, что я чувствовал себя как никогда лучше и бодрее, полностью оправдывало эти инвестиции.

Во время соревнований я использовал привычный здоровый подход: бананы, картофель, энергетические гели. К этому набору я добавил чуть больше рисовых буритто и лепешек с хумусом. Я обычно не брал дыни и апельсины, которые предлагались на станциях помощи, потому что понимал, что излишняя кислота в желудке мне ни к чему. И уж совсем не смотрел на всяческую нездоровую еду, какой было предостаточно на тех же станциях помощи, – M&M`s, конфеты, чипсы и печенье.

Чем лучше я питался, тем лучше себя чувствовал. А чем лучше я себя чувствовал, тем больше ел. С тех пор как я стал вегетарианцем, я здорово похудел, сбросил слой жира, который набрал на печенье, тортиках, батончиках, сырной пицце – пище, которую «забрасывают» в себя и мясоеды, и вегетарианцы. Я научился есть больше, качественнее и при этом находиться в лучшей в своей жизни физической форме. Став веганом, я начал есть больше круп, бобовых, овощей и фруктов. На лице выступили скулы, его черты обострились. Стали проявляться мускулы, о существовании которых я даже не знал. Я ел больше, но мой вес постепенно снижался, а мускулы наращивались. И все это на веганском питании. Время восстановления между нагрузками существенно сократилось. Например, на следующий день после пробежки на 50 миль у меня уже ничего не болело. Я просыпался по утрам полный энергии. Фрукты казались особенно сладкими, овощи – особенно хрустящими и очень вкусными. Я бегал по утрам на короткие дистанции, потом работал по 8–10 часов, а вечером пробегал еще 10–20 миль. Я чувствовал, как мое состояние с каждым днем улучшается.

Для окончательной «полировки» своего подхода к бегу, а также к жизни вообще и питанию в частности я много читал, пытался прочувствовать, что такое быть здоровым и питаться натуральными продуктами. У меня было огромное преимущество – возможность пользоваться рынками по-настоящему натуральных продуктов в Сиэтле. Был также и доступ ко всем новым технологиям в части бега, и возможность встретиться с экспертами бега. Плюс ко всему я работал в компании Seattle Running Company, под руководством доктора Эмили Купер из организации Seattle Performance Medicine. К нам приходили разные спортсмены, мы измеряли их показатели, например максимальное потребление кислорода, лактатный порог, обсуждали их диету, привычки в питании.

Но при всем этом больше всего меня интересовало изучение самого себя.

В лаборатории доктора Купер я бегал на беговой дорожке в кислородной маске, чтобы замерить свои максимальное потребление кислорода и лактатный порог. Иногда я брал маску и портативное оборудование для измерения этих показателей с собой на интервальные работы. Например, при беге в гору с крутым подъемом этот показатель у меня был 165–170 ударов. На интервальных пробежках, при полной самоотдаче на беговой дорожке на стадионе я получал цифру в 180 ударов, это было 95 процентов от максимального усилия, на какое было способно мое тело.

Доктор Купер заставила меня вести дневник питания, записывать все, что я ел в течение дня и во время забегов. Она перенесла мои записи в компьютер, провела разные расчеты, и результат ее поразил.

– Вот это да! – сказала она после тщательной перепроверки полученных цифр. – Ты в последние несколько лет явно делал все правильно!

Она сразу поняла, насколько верно я понимал свое тело, как научился прислушиваться к себе, когда нужно было бежать на пределе сил.

Благодаря целенаправленным тренировкам я стал бегать лучше. Благодаря вниманию к питанию я узнал о новых вкусных блюдах, мое тело лучше работало. А все вместе помогло мне изменить подход к жизни в целом. Бег без границ, некая первозданная свобода – все это было необходимо, чтобы раскрыть свой потенциал, перейти на следующий уровень саморазвития. Научный подход помог обрести эту первозданную свободу. Моему псу Тонто, например, не нужно ничего изучать, чтобы понять свою природу. А мне это было необходимо.

Дасти в шутку называл «быстрых дорожников», то есть тех, кто бегает по шоссе, «людьми, которые по утрам педантично пересчитывают на всякий случай зубы, просто чтобы удостовериться, что все на месте». Они, говорил Дасти, были «в полной заднице» со своей навязчивой идеей подсчета интервалов, ритма, шагов, из-за этого они забывали о радости движения. Но в Сиэтле я понял, что современные технологии и знания помогают достичь совершенства, помогают следовать интуиции. Я пытался понять, что лучше всего подходит моему телу, а что – разуму, чего я сам хочу больше всего. Для этого не обязательно полагаться лишь на собственные догадки. Я мог измерять прогресс при помощи определенных объективных показателей.

А главным показателем для меня был результат на Western States 100. Я человек без предрассудков, но верю в силу привычки и эффективность повторений. Поэтому каждый год в конце июня, за две недели до забега, я укладывал в свой старый микроавтобус спальник, беговую амуницию, упаковывал мешки с дробленой пшеницей, банки с бобовыми, чечевицей, пластиковые контейнеры с домашней миндальной пастой, «сырной» пастой из тофу и пудингом из тофу с сиропом из рожкового дерева, библейский хлеб, о котором я уже не раз говорил.

Со своим «партнером», псом-бегуном Тонто на пассажирском сиденье, мы ехали на юг, в аэропорт Сакраменто, встречать человека, который был постоянной головной болью всех полицейских и мечтой всех женщин. Ян, конечно, прекрасный пейсер, он мой друг, он помог мне завоевать первого бронзового ягуара, но Дасти – это Дасти. С тех пор как я в 1999 году победил в Western States, Дасти успел поработать на строительную компанию в Орегоне, понатирать воском лыжи в Колорадо и повыпекать пиццу в Дулуте. И именно он был тем человеком, с которым я хотел пробежать последние 38 миль знаменитых троп Western States.

Он был моим пейсером в стомильном забеге в Вермонте, на Leadville 100 в 2004-м, в других забегах на протяжении всех этих лет. Я оплачивал только его перелеты, за остальное Дасти платил сам, не считая того времени, которое он мог бы потратить на собственные тренировки и путешествия. У него в Дулуте есть дом и, несмотря на внешнюю показную беззаботность, обязательства. По выплате кредита, например. Перед боссом. Перед девушками.

Я всегда знал, что у Дасти врожденный талант бегуна, гораздо больший, чем у меня. Я думаю, он и сам так считает. Не знаю, в чем именно дело – то ли я тренировался больше, то ли желание побеждать у меня сильнее, то ли Дасти в принципе было неинтересно становиться лучшим сверхмарафонцем. Мы никогда об этом не разговаривали. Сегодня я думаю, что без Дасти я не был бы так счастлив в беге и не достиг бы всего, чего достиг. К счастью, в те годы я об этом не задумывался.

Обычно бегуны останавливались в гостинице в Скво-Вэлли. Мы же с Дасти разбивали лагерь в хвойном лесу у подножия гор, миль за 50 от финишной прямой в Оберне. Мы ставили палатку на давно облюбованной полянке с видом на каменистый склон, распугивая бурундуков, ящериц, белок, медведей (и даже ягуаров, их следы нам попадались время от времени). Мы пили воду из нашего любимого родника на Равнине Робинзона. Другие бегуны трусили по утрам, пока было прохладно. Дасти, Тонто и я выползали из палатки ближе к полудню, когда калифорнийское солнце жарило сильнее всего, и вот тогда-то бегали по каньонам, распугивая гремучих змей.

Многие «доставали» меня по поводу питания, но больше всех Дасти. Например, я мог сообразить огромный салат из листьев капусты кале, тако с темпе, свежим гуакамоле и сальсой вместе с горячими кукурузными лепешками. Готовил я на туристической газовой горелке, а Дасти ворчал: «Что, опять корм для хомяков? У нас никакой туалетной бумаги не хватит из-за этого силоса». А его комплимент после еды: «М-да, лучше, чем удар под дых, чувак».

На самом деле Дасти – тайный вегетарианец. Мою стряпню он ест охотнее, чем большинство моих знакомых. Но постоянно делает вид, что ничего такого нет и в помине, и считает себя мэтром по части питания из мусорных баков. Другое дело моя семья и друзья в Миннесоте. Когда я приезжаю туда на выходные или праздники и мы оказываемся за одним столом, меня постоянно спрашивают, почему я не ем ветчину. Приходится отнекиваться, мол, я уже поел или наелся. Мне не хочется никого обижать из-за своих привычек в питании.

Компьютеров у нас с собой не было, мобильников тоже, так что я много читал. Например, «Живи сейчас!»[15] Экхарта Толле, «Путь мирного воина»[16] Дэна Миллмэна, и «Игры костей»[17] Роба Шультеса. Дасти ржал надо мной и между делом «прочесывал» ряды местного женского населения. Однажды к нам подошла пара девушек, как оказалось, из мормонов. Одна из них спросила, верим ли мы во что-либо, на что Дасти отреагировал: «О, да, конечно. Я верю в силу Великого Зада».

В одну из поездок мы остановились неподалеку от аэропорта Сакраменто, купили надувную секс-куклу и отправили ее нашему другу-сверхмарафонцу Дэвиду Хортону. Он был старше нас, одержим соревновательным духом и пытался установить рекорд скорости на тропах Тихоокеанского хребта. Куклу мы послали в город Сьерра-Сити, зная, что Хортон будет там забирать свои беговые принадлежности, и приложили записку: «Мы подумали, вдруг тебе будет одиноко».

В Сиэтле я продолжал много бегать и фиксировать свои результаты. Чем глубже я их анализировал, тем больше доверял своим инстинктам. Бегать потому, что все мы «рождены бежать», – это замечательно, и я в это верю. Но мы живем в XXI веке, есть инструменты, каких не было у наших предков. И я не отвергаю их, точно так же как не отрицаю первозданную радость от пробежки солнечным утром. В Сиэтле я понял, что могу и бегать, и есть так, как это делали наши предки, а благодаря контролю за собственными естественными импульсами еще и «настроить» свой бег, сделать его лучше. Комбинируя технологии и инстинкты, я искал зону, в которой мог гнать себя по максимуму, не боясь получить травму и не разрушая организм. Я уверен, что тренировки в этой зоне – ключ к успеху.

К моменту второго старта на Western States в 2000-м я полагал, что уже знаю, в чем состоит разница между работой на пределе физических возможностей и за гранью этого предела. Я думал, что точно представляю себе, сколько нужно сил для бега, как и когда питаться, когда, как говорил мой первый и вечный пейсер Дасти, «послать технику на…». Но я понял и то, о чем рано или поздно узнают все марафонцы: пытаясь нащупать границу между лучшим бегом и разрушением организма, очень легко ее не заметить и перестараться.

В 2000 году это случилось и со мной, причем на том же самом 16-мильном отрезке дистанции, где меня рвало в прошлом году. На этот раз я четко следил за тем, как пью. Я съел несколько картофелин, половинку банана, проглотил один гель Clif Shot. Но на 70-й миле, посередине спуска в каньоне Американ-Ривер, меня опять вырвало. На этот раз выворачивало наизнанку так, что я упал на колени (кстати, несмотря на то что рвота, по идее, признак неполадок в организме, у сверхмарафонцев она не считается чем-то особенным). Как говорит мой друг, один из лучших сверхмарафонцев Дэйв Терри, не всякая боль имеет значение (рассказывают, что на дистанции он мог легко справиться с рвотой, не сбавляя шага, на спуске со скоростью семь минут на милю).

На этот раз со мной был не Ян, а Дасти. Он обернулся. Не было никаких похлопываний по спине, никаких обещаний, что все будет хорошо.

– Встань, пока тебя выворачивает! – проорал Комок Пыли. – Давай уже, побежали!

А чуть позже, когда Дасти решил про себя, что я могу бежать быстрее, он прокричал, что в первой десятке бегут две женщины и они нас нагоняют. «Какие-то чиксы у тебя на хвосте, Джурка! Ты что, хочешь, чтобы тебя чиксы сделали?» (Дасти употреблял это словечко, еще когда мы учились в школе, а теперь оно стало частью сленга сверхмарафонцев).

Я выиграл забег со временем 17 часов 15 минут – почти на двадцать минут быстрее, чем в прошлый раз. Когда вернулся в Сиэтл, Джефф Дин заявил, что теперь я «культовая фигура». Он прекрасно знал о «клановости» калифорнийцев, их беговых навыках, и, несмотря на свою эксцентричность, как мне показалось, был рад, что парень из северного штата (пусть даже и из Миннесоты) отстоял свой чемпионский титул.

А мне хотелось большего и в части побед, и в повышении скорости бега, и в области духовного развития. Я хотел найти ответы на свои вопросы, и мне казалось, сверхмарафонская дистанция может в этом помочь. Я читал, пытался нащупать связь между видами спорта на выносливость и изменением сознания, мудростью. Это были такие книги, как «Дикий бег: Необыкновенное приключение в духовном мире бега» Джона Аннерино, «Быть и бегать: единый опыт» Джорджа Шихана, «Монахи-марафонцы с горы Хиэй» Джона Стивенса[18].

Буддийские монахи, приверженцы школы тэндай, называют этот ритуал кайхогё. Он подразумевает стодневный переход по горам с медитациями, посещением множества храмов, священных гор, водопадов, камней, по лесам и ледникам. Впрочем, для этих монахов святые места везде.

Монахи, особенно сильные духом, пробегают ритуальный 25-мильный маршрут практически ежедневно на протяжении ста дней. На ноги они обувают соломенные сандалии, привязывают к поясу нож – как символ решимости умереть во время ритуала, но не отступить перед трудностями. Тот, кто проходит это испытание, получает разрешение на тысячедневное кайхогё. В первые пять лет подвижник выполняет «марафон» в общей сложности течение 700 дней (по 100 дней кайхогё в первые три года и по 200 – в четвертый и пятый годы практики). А потом наступает время «Великого Марафона» – ежедневно по 52,5 мили в течение года. За несколько недель до него подвижник начинает ограничивать себя в пище и готовит организм к девятидневному полному голоданию и отказу от воды. Его чувства настолько обостряются, что он может услышать звук пепла, опадающего с палочки для благовоний.

«Великий Марафон» проходит не только по святым местам горы Хиэй, но и по улицам города Киото. Монахи бегут мимо лавочек с лапшой, стрип-клубов, останавливаются, если кто-то из горожан просит их благословения.

Все книги говорили об одном: награда за подобные усилия лежит за гранью физических возможностей человека, она не измеряется рамками скоростной работы или добытыми победами.

Пока я превращался из обычного парня из Миннесоты в двукратного победителя Western States и «выпускника» школы сверхмарафона, к нам в магазин время от времени захаживала одна женщина-массажист. Она говорила, что веганство – это, конечно, хорошо, но если я действительно хочу до конца раскрыть свой потенциал и стать абсолютно здоровым, я должен перейти на сыроедение. Гидеон тогда было за сорок, но она выглядела как двадцатипятилетняя девушка, ее глаза сияли особым ярким светом. Когда-то она жила в коммуне и каждый раз, заглядывая к нам, говорила, что если я перестану готовить еду, то буду чувствовать себя настолько же лучше, как когда отказался от мяса. Она дала мне почитать книгу «Сила сыроедения»[19] Экхарта Толле. И хотя в целом мне эта затея показалась достаточно унылой, кое-какие идеи по части салатов меня заинтересовали. Я, став веганом, дважды подряд победил в Western States. Может, сыроедение принесет больше побед?

В общем, я решил опробовать этот подход. Я ел салаты с грецкими орехами, много миндального соуса и молодых кокосов. Я готовил сыроедные лепешки тако и ел их с «мясной» начинкой – пастой из семечек подсолнечника, завертывал в капустные листья гуакамоле и помидоры. Именно тогда я научился делать вкусные смузи, которые до сих пор ем на завтрак.

Познакомившись с сыроедением, я узнал, что термообработка, приготовление пищи на пару или углях – не единственные способы радикальной обработки пищевых продуктов. Я, например, раньше и подумать не мог о том, чтобы употреблять капусту кале (ее еще называют кучерявой капустой и итальянской капустой лацинато), особенно в сыром виде. Ее листья сморщенные, почти черные, и по текстуре напоминали кожу крокодила. Я полагал, что вполне достаточно того, что неплохо справляюсь с салатом романо и шпинатом. Но это волокнистое нечто? Ну уж нет. Так я думал до тех пор, пока не узнал, что если плотные листья кале посолить, сдобрить уксусом, лимонным соком, все хорошенько перемешать, а затем добавить немного авокадо и помидоров, то получится салат с нежными, мягкими листьями с непередаваемым ярким вкусом. Сыроедение показало, как же сильно я обкрадывал себя в плане вкуса, сидя на веганской диете.

Конечно, с сыроедением все непросто. Мне нужно было постоянно контролировать, достаточно ли я потребляю калорий. Стало еще сложнее питаться в ресторанах. Когда мы собирались с друзьями и каждый приносил свою еду, тоже были свои сложности. Но зато я стал питаться такой вкусной пищей, какую никогда раньше не пробовал. Переход на сыроедение помог научиться более остро ощущать свежесть пищи: я мог по вкусу моркови определить, когда ее выдернули из грядки.

На своем третьем Western States я попал под атаку других бегунов. Если ты два раза кряду выигрываешь один и тот же забег, ты превращаешься в мишень.

У меня был сильный соперник, Чед Риклефс, взрывавший мир сверхмарафонов своей скоростью. Он говорил, что повиснет у меня на хвосте, а в конце забега «сделает». Я не возражал, пусть бахвалится: когда я был новичком, я и сам такое говорил.

Частично затея Риклефсу удалась. По ходу забега он держался рядом со мной. Он висел у меня на хвосте. Когда я прибавлял скорость, он тоже бежал быстрее. Когда я сбавлял темп, он тоже замедлял бег. Когда на тропу внезапно вышел медведь, я резко остановился, Риклефс остановился тоже (правда, когда я замахал руками на медведя и заорал на него, Риклефс стоял как вкопанный и ничего за мной не повторял). Невероятно, но когда я останавливался отлить, Риклефс делал то же самое. Он был парнем невысоким, в огромных солнечных очках. Когда Дасти встретил нас на Равнине Робинзона, он тут же заявил, что моя «тень» напоминает кузнечика.

– Привет, Кузнечик! – орал Комок Пыли. – Беги свой чертов забег!

Или:

– Эй, Кузнечик, посмотрим, как ты запрыгаешь, когда мы тебя тут бросим!

Не знаю, то ли из-за оскорблений Дасти, то ли потому, что я бежал со слишком высокой для него скоростью, то ли из-за медведя или дикой жары, в которую проходил забег, но Риклефс вскоре после этого отстал и исчез из виду.

Я бежал третьим, вспахивая пыльные тропы и снежные вершины, слушая журчание невидимых ручьев, вытекавших из окружавших нас ледников.

Забег проходил так, как я себе представлял. А потом случился «вынос тела», обычный для Western States, но на этот раз в буквальном смысле этого слова. Я только-только выбежал из небольшого шахтерского городка под соответствующим названием Последний Шанс[20] и по каменистой тропе начал спуск в каньон Дедвуд. Пытаясь ускориться, я перешел на более широкий шаг и ступил в расщелину меж двух камней, скрытую под сухими дубовыми листьями. Раздался щелчок и звук, похожий на звук рвущейся материи или бумаги. И только потом я почувствовал боль. Вместе с болью пришло понимание: это – всё. Это не просто вывих, это порванные связки. Я был на 44-й миле, и бежать нужно было еще 56.

Случись это двумя годами раньше, я бы просто сцепил зубы и продолжил бег. Но сейчас я был умнее. Я лучше знал свое тело. Я лучше знал, что такое сверхмарафон. И, самое важное, знал, что главное не сила, а фокус внимания. Здоровье важно для того, чтобы бегать сверхмарафоны. Но для того, чтобы бегать их хорошо, нужна сила разума.

Во-первых, я позволил себе ощутить боль, почувствовать себя плохо, расстроиться и дать выход эмоциям от неожиданных потерь, которые мы испытываем и в марафоне, и в личных отношениях, и на работе. И пока я спускался милю вниз по тропе, а потом бежал в гору к станции помощи у Пальца Дьявола, до которой было еще четыре мили, мне было плохо, но я продолжал бег.

Во-вторых, я оценил активы и пассивы. Я умру? Я могу опираться на больную ногу? Я ее сломал? Ответами на эти вопросы были: «нет» (или «не прямо сейчас»), «да» (по крайней мере, немного) и «нет». Иногда для определения степени повреждения и того, усугубится ли оно, если ты продолжишь движение, нужны врач или медсестра. Но у меня уже был кое-какой опыт в этом плане. Я прикинул, что особой опасности не было.

В-третьих, я оценил, что можно сделать, чтобы улучшить ситуацию. Остановиться и приложить лед – не выход. Отчасти потому, что это заняло бы много времени, а его у меня не было. Но, главное, я знал, что когда лодыжка опухнет, это принесет некую стабильность. Само воспаление станет естественным гипсом. Я знал, что будет очень больно, но также знал, что смогу эту боль выдержать.

И, наконец, нужно было отсечь все спутанные мысли и эмоции: «Почему это случилось?», «Сейчас будет очень больно», «Как можно в таком состоянии продолжить бег?», «задвинуть» их в самый дальний уголок разума, откуда они перестанут меня доставать. Один из способов справиться со всем – просто сфокусировать внимание на задачах текущего момента и позитивных сторонах сложившейся ситуации. Задачи – участить шаг и мягко приземляться на ноги. Позитивный момент – боль в ноге помогла отключиться от ощущения общей усталости, жажды и иных болей, непременных спутников Western States.

Я мысленно поставил галочки в своем «списке» и продолжил бежать. Через восемь миль я нагнал Скотта Джона и вышел на второе место. Я старался двигаться так, чтобы ни на мгновение не показать хромоту. Соперники не должны видеть «больного зверя». Слабых волки обычно съедают в первую очередь.

Я прибежал на станцию помощи «Мичиган Блафф» на 55-й миле уже после того, как лидер забега Том Джонсон ее покинул. Джонсон дважды выигрывал Western States, у него за плечами была победа в чемпионате США в «гладком» беге на 100 километров.

Мне нужно было опять включить свое сознание. Я повторял: «Ты можешь это сделать, ты можешь». Мне по-прежнему было плохо. Я выпил бульона. Вздохнул. И побежал дальше. На 58-й миле я обогнал Джонсона и на 62-й миле на станции помощи на Лесном холме встретился с парнем, который мог заставить меня бежать и выиграть, даже если бы нога совсем отвалилась.

Дасти знал, что случилось со мной на 55-й миле, но пока бежали, не подавал виду. Он, как обычно, обзывался. Говорил о море пива, которое ожидает нас в конце забега. Даже, возможно, сказал, что Том Джонсон – сцыкота, и запустил пару шуток про Кузнечика. А когда я спросил, сидит ли кто-нибудь у нас на хвосте, ответил: «Девки, Джурка, за тобой бегут крутые девки!» Главное, что он не кудахтал надо мной, как наседка.

Я выиграл Western States третий раз подряд, показав рекордное время 16 часов 38 минут. Я «сделал» Тима Твитмайера на 40 минут (Джонсон сошел с дистанции вскоре после того, как я его обогнал). Я остался на финишной прямой и сидел с поднятой ногой, ожидая Твитмайера, Скотта Джона, Крутого Томми и остальных бегунов.

Сверхмарафонцы столько тренируются, так много и так рьяно соревнуются, что дружба, которая складывается между ними на соревнованиях, невероятно крепкая. Уверен, что если бы не она, мало кто смог бы пережить одиночество пути. Я вырос на этой дружбе. И больше всего мне дала дружба, завязавшаяся в конце лета 2001 года.

Я тогда тренировался на тропах Сан-Сити в Калифорнии. Неподалеку от базы «Пик Бэлди» я встретил Рика Миллера – он выходил из своего «дома на колесах» с парой холодильных ящиков с пивом. Это было вечером после забега Peaks Baldy 50. Рик и Барб, его жена, приехали из Риджкреста. Я финишировал третьим, Барб – шестой среди женщин. И Рик пригласил меня отпраздновать это событие.

Они спросили, как я тренируюсь, и я рассказал про Western States и Angeles Crest. Рик заметил, что все, кто постоянно бегает по 100 миль, сумасшедшие. Я в ответ спросил, бегал ли он «сотню» хотя бы раз в жизни, и если не бегал, то чем он вообще занимается, кроме того что разносит пиво на стартах, в которых участвует его жена. Рик улыбнулся и сказал, что только что пробежал «гладкий» 135-мильник неподалеку от их дома и что забег этот проходил через Долину Смерти. Я ответил, что в таком случае он зря называет кого-то еще сумасшедшим (и одновременно запомнил его слова, о чем потом немало сожалел).

На следующее утро мы с Риком пробежались вместе миль шесть по солнечным тропам вверх к Тихоокеанскому хребту. Вы можете всю жизнь болтать ни о чем с близкими друзьями, но, поверьте, если болтать ни о чем на протяжении часовой пробежки по горным тропам, ваш разговор перестает быть пустой болтовней.

Рик и другие бегуны помогли мне понять парадокс бега на длинные дистанции. Сверхмарафоны бегают в одиночку, и, чтобы стать чемпионом, нужно научиться отключать все, кроме следующего шага, и шага после него, и потом еще одного шага. Я не умаляю роль пейсеров, партнеров по бегу, но командная работа для лучших сверхмарафонцев не имеет особого стратегического или тактического значения.

И тем не менее.

И тем не менее сверхмарафонцы, даже те, у кого очень развито чувство соперничества, близки друг другу по духу, потому что все они относятся к своему любимому делу с полной самоотдачей и пребывают в постоянном поиске трансцендентности. Потому что все мы ищем одно и то же – «зону», в которой работа идет на пике физических возможностей. Момент, когда мы уверены, что все, это предел возможностей, и все равно продолжаем бег. Мы знаем это чувство, насколько оно уникально, и знаем боль, через которую нужно пройти, чтобы ощутить его еще раз. Мне кажется, чем больше сверхмарафонцы участвуют в соревнованиях, тем больше они любят не столько сам этот вид спорта и не столько даже симпатизируют друзьям-сверхмарафонцам – они проникаются большей любовью к человечеству в целом. Все мы стараемся найти смысл в этом мире, иногда переполненном болью. Сверхмарафонцы ищут этот смысл буквально. Когда мы встретились с Риком, я уже это понимал.

Рик рассказывал, как служил сапером в морской пехоте, как терял друзей в Бейруте, Панаме. Я – о своей матери, и он сказал, что его мать тоже болела, у нее был рак. Я рассказал об отце, и он ответил, что его отец тоже был человеком суровым и что они с ним съели не один пуд соли.

Мы говорили обо всем на свете. Я тогда увлекался книгами Ноама Хомского и слушал по радио программу Эми Гудман Democracy Now. Рику и Барб было по пятьдесят два года, мне двадцать шесть. У нас настолько разнились взгляды на политику, что в этом плане мы были подобны инопланетянам. Но именно Рик сказал, что все мы люди и вокруг происходит столько всякой бессмыслицы, что единственное, что можно сделать в этом хаосе, – держаться того, что мы любим. Мы бегали часа два. И с каждым шагом я осознавал, что нахожусь именно там, где должен быть. Я бежал своим Путем.

О том, что я пробежал вторую половину Western States с порванными связками, все в конце концов узнали. И Джефф Дин сообщил, что эта победа перевела меня из разряда «культовых фигур» в разряд «легенд». И сказал, что, если я выиграю в четвертый раз, у него просто не найдется больше слов.

«Хотел бы я на это посмотреть», – подумал тогда я.

Дыхание

Дыхание важно вне зависимости от того, чем вы занимаетесь: медитацией, арифметическими вычислениями, или боксом (начинающих боксеров специально обучают правильному дыханию, чтобы они не задыхались во время боя). Одним из самых важных умений для сверхмарафонского бега можно считать «дыхание животом». Этому можно научиться, если следить за тем, чтобы дыхание происходило через нос.

Лягте на спину, положите себе на живот книгу. Вдохните и выдохните через нос, постарайтесь проследить за тем, чтобы живот поднимался и опускался с каждым вдохом и выдохом. Когда это будет хорошо получаться, у вас получится дышать диафрагмой, а не грудной клеткой (это помогает дышать более глубоко и эффективно). После того как вы будете легко и уверенно это делать, попробуйте дышать через нос (на вдох и на выдох) во время бега по легким маршрутам. На более сложных пробежках, например по горкам или при темповом беге, вдыхайте через нос и с силой выдыхайте через рот (в йоге похожее дыхание называется «дыханием огня»).

В конце концов вы сможете дышать через нос во время легких пробежек и вдыхать через нос на не слишком сложных участках даже на дистанции в 100 миль. Я подобным образом экспериментировал с дыханием во время тренировок, готовясь к Western States 100, и это помогло во время бега в основном дышать «животом». Вдох через нос помогает сбалансировать влажность вдыхаемого воздуха, очищает его. Еще один плюс такого дыхания состоит в том, что можно одновременно дышать и есть на ходу, что получается не у многих бегунов.

Индонезийский салат из капусты с красным соусом карри

Арахис заинтересовал меня, когда я стал больше есть блюд тайской кухни. А когда я узнал, что в миндальных орехах содержится больше кальция, чем в арахисе, и в них есть ненасыщенные жиры в отличие от полиненасыщенных жирных кислот в обработанных маслах, я решил заменить арахисовое масло миндальным. Имбирь и паста карри придают соусу тайские ноты, нектар агавы (или кленовый сироп) подслащивает блюдо.

И если вы, как и я раньше, думаете, что ненавидите капусту, попробуйте этот вариант. Не подвергайте капусту термообработке, в сыром виде, как в этом рецепте, она гораздо вкуснее.

Ингредиенты:

? кочана белокочанной капусты, мелко пошинковать

1 кочан китайской капусты бок чой, нарезать тонкими полосками шириной 0,5 см

1 морковь, нарезать кружками

1 красный сладкий перец, очистить от семян и нарезать тонкими длинными полосками длиной около 4 см

? чашки мелко нарезанной свежей кинзы

? чашки сырых семян подсолнечника

?—? чашки красного миндального соуса карри (рецепт ниже)

Смешайте все ингредиенты и дайте блюду постоять 10–20 минут.

Получается 6–8 порций салата к основным блюдам.

Красный миндальный соус карри

Ингредиенты:

? чашки миндального масла

? чашки воды

? чашки свежего сока лайма или рисового уксуса

2 ст. л. пасты мисо

1 ст. л. мелко нарезанной свежей кинзы

2 ст. л. нектара агавы или кленового сиропа

2 ч. л. красной тайской пасты карри или соответствующие приправы, по вкусу

1 ч. л. сухого молотого лука

? ч. л. сухого молотого чеснока

? ч. л. сухого молотого имбиря

Смешайте все ингредиенты в небольшой миске или блендере до получения однородной массы. Соус можно хранить в холодильнике 2 недели или несколько месяцев в морозильной камере.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.