ПОПРАВКА НА ВЕТЕР

ПОПРАВКА

НА ВЕТЕР

Тбилисский чемпионат окончательно убедил Петросяна в том, что он вправе поставить, перед собой теперь уже реальную цель — завоевание титула чемпиона мира.

Самокритичный, трезво мыслящий Петросян, придя к такому решению, не мог не окинуть требовательным взором свои войска. У него дух захватывало от грандиозности задачи, и он не мог позволить себе хоть что-то упустить в подготовке к решающим сражениям.

Некоторой модернизации вновь потребовал его стиль. Почти все пятидесятые годы прошли под знаком классического позиционного стиля Ботвинника и Смыслова. Под их влиянием, осознавая это или нет, находился и Петросян. Как Ботвинник и Смыслов, он, как мы знаем, играл «по позиции» даже в том возрасте, когда, казалось бы, мог позволить себе шалости.

Что ж, «по позиции» играли и играют всегда, а игра с нарушением требований позиции ошибочна и при правильных действиях противника непременно должна кончиться поражением, не так, ли?

В действительности все это не так просто. Известно, например, что великий Ласкер, властвовавший на шахматном троне более четверти столетия, нередко играл не «по позиции», а, так сказать, «по партнеру». Иначе говоря, Ласкер смотрел на шахматную борьбу как на столкновение индивидуальностей, характеров, даже мировоззрений, находя в ней скрытые философские и психологические аспекты, и порой избирал объективно не сильнейшее, но субъективно единственно верное решение. При этом главным для него иногда была не столько позиция, сколько личность противника, его психологическая настроенность, его особенности и склонности, и не только шахматные, но даже и человеческие.

Разумеется, многие мастера в той или иной степени пользуются психологическими факторами (в том числе и Ботвинник), но среди шахматистов прошлого только Ласкер с его философским складом ума возвел игру с максимальным использованием психологических моментов до степени своего творческого кредо. Вот почему, кстати, Ласкер, десятилетиями владевший умами современников, не имел практически последователей, не создал школы — он был слишком индивидуален, был неповторим.

Петросян играл «по позиции» и долгие годы не мыслил себе, что можно действовать иначе. Игра тех, кто, как любят иногда выражаться шахматисты, стреляют из кривого ружья, никогда не вызывала в нем сочувствия. А между тем среди «криворужейников» стали появляться очень талантливые шахматисты, которые, как ни странно, добивались крупнейших успехов. Достаточно назвать хотя бы Корчного.

Объясняя, почему он иногда нарушает позиционные каноны, Корчной писал:

«Еще Эммануил Ласкер в свое время заметил, что при равновесии сил на доске партии редко бывают содержательными и чаще всего заканчиваются вничью.

Шахматист, который не любит ничьих (а я отношусь к этому типу), должен как-то нарушить равновесие. Либо он что-то жертвует и благодаря этому захватывает инициативу, либо позволяет атаковать сопернику, создавая у него в качестве компенсации какие-либо слабости в позиции, чтобы потом их использовать».

Итак, нарушение равновесия — вот та главная цель, которую ставит перед собой шахматист, если он хочет уклониться от «правильной» ничьей, даже если при этом он уступает инициативу сопернику, либо что-то жертвует, или, наконец, ослабляет свою позицию. Нарушение — само это слово указывает на то, что в позиций что-то должно нарушиться, сломаться.

Уже игра Корчного (с которым он впервые встретился еще на всесоюзном юношеском турнире 1946 года) вызывала у Петросяна серьезные раздумья. Что-то, однако же, должно быть в этой «неправильной» игре, если Корчной что там ни говори, а достигает безусловных успехов.

Но стиль Корчного вызывал у Петросяна все же только раздумья, не более того. Понадобились усилия еще одного шахматиста, чтобы как-то поколебать веру Петросяна в непогрешимость его убеждений и заставить сделать существенную творческую поправку — поправку на ветер, как выразился однажды об этом сам Петросян. Этим еретическим ветром, который ворвался в храм шахматного искусства и пронесся по его тихим залам, непочтительно хлопая дверьми, была, игра Таля. За несколько лет — с 1957 по 1960 год — он проделал фантастическую карьеру: два раза стал чемпионом страны, на XIII Олимпиаде в Мюнхене показал абсолютно лучший результат, победил в межзональном турнире, в соревновании претендентов, по пути занял первое место в крупном международном турнире в Цюрихе и, наконец, завладел титулом чемпиона мира! Ни о какой случайности тут, понятно, не могло быть и речи, а ведь Таль — этого никак нельзя было отрицать — очень часто играл не «по позиции».

Легко заметить, что подход Таля к шахматной борьбе очень близок к подходу Корчного (при всем том, что в игре обоих замечательных шахматистов есть много несхожего). «Слишком многие сейчас хорошо знают не только шахматную таблицу умножения, но и шахматное логарифмирование, — писал Таль, — и поэтому, чтобы добиться успеха, порой приходится доказывать, что дважды два — пять!..»

Здесь уже все сказано с предельной категоричностью. Дважды два — пять? Нет, такая формула Петросяна абсолютно не устраивала. Весь его шахматный опыт, вся его житейская философия, вскормленная трудностями детства и отрочества, весь склад мышления предостерегали от соблазнительного увлечения этой ультрасовременной гипотезой. Нет, нет, это дерзкая ересь! Стоит только в нее поверить, как в стройном шахматном мироздании нарушится гармония, начнется хаос и неразбериха…

Однажды, когда первый матч Ботвинника с Талем подходил к концу и было уже ясно, что колосс пошатнулся, я задал Петросяну вопрос: «Не будет ли победа Таля означать, что наступило время пересмотра некоторых шахматных законов?»

— Нет, — ответил он. — Нет. Потому что рано или поздно чемпионом мира станет шахматист типа Капабланки, который вернет шахматам порядок…

Вера Петросяна в то, что в шахматах дважды два всегда четыре, держалась, помимо прочего, и на том, что ему лично, если он хотел избежать однообразной «правильности» игры, не нужно было прибегать к рискованным экстраординарным мерам, не нужно было нарушать равновесие в ущерб своей позиции. У него было персональное оружие, которого в таком точно качестве не имел никто другой, может быть, даже сам Ботвинник. Этим оружием было петросяновское искусство маневрирования.

В шахматном словаре слово «маневрирование» объясняется как «ряд маневров различными фигурами, носящих более или менее длительный характер, но не всегда имеющих ясную, конкретную цель». Вот в этом, последнем, свойстве и скрыты как сложность, так и сила маневрирования.

Наверное, почти каждый шахматист предпочтет неясной позиции ясную с точным, конкретным планом. Неясную позицию надо так или иначе прояснять. Петросян же любит неясные позиции. Его противникам в таких позициях неуютно, они не знают, где произойдет диверсия, откуда последует вылазка. Петросян же, словно владея золотым петушком царя Додона, загодя чувствует опасность и принимает предупредительные меры задолго до того, как она появилась. Оба соперника действуют будто в густом молочном тумане, но один из них сквозь туман видит.

Очень это грозная сила — маневрирование. Петросян то формирует в своем тылу ударные части, то расформировывает их, скапливает то в одном месте доски, то в другом, а когда партнер ослабит бдительность либо просто неправильно оценит вновь возникшую обстановку, он вдруг начинает неожиданное наступление. Маневрирование закончилось, позиция прояснилась…

Сколько уже писали об искусстве маневрирования Петросяна, а объяснить толком, что это такое, так никто, кажется, и не может. Даже, наверное, сам Петросян. Потому что искусство это обусловлено такими трудно поддающимися анализу качествами, как тонкое и сугубо индивидуальное понимание позиции, как интуиция и, наконец, самое непонятное — талант. Ибо если талант, скажем, Таля полнее всего раскрывает себя в создании волшебных комбинаций, стремительных атак с жертвами фигур, то таланту Петросяна, вовсе не чуждому и этой стихии, очень по нраву замысловатые и внешне такие спокойные танцы фигур, полные, однако, огромного внутреннего напряжения, затаенного динамизма.

И все же было, было тут одно серьезное «но»! Не разделяя творческих воззрений Таля, Корчного и их, правда немногочисленных, единомышленников, Петросян вместе с тем понимал, что возникновение этого нового подхода к шахматной борьбе основано на самом современном понимании шахматной стратегии. Он понимал, что этот подход в известном смысле выражает беспокойный, мятущийся дух нашей эпохи, которая изменила многие привычные, казавшиеся незыблемыми представления о Вселенной, о многих науках, о самом человечестве. Уже одно это должно было заставить вдумчивого, серьезного Петросяна подавить внутреннее сопротивление и уяснить, что же это такое — стиль Таля?

Были еще две причины, и очень основательные. Одна заключалась в том, что, отвергая по принципиальным соображениям творческий метод Таля и Корчного, Петросян вместе с тем (вот еще доказательство его творческой сложности и противоречивости) не мог не восхищаться чарующей прелестью комбинаций первого, безумной отвагой второго. И в этом будущий чемпион мира ничем не отличался от самого обыкновенного болельщика. Потому что какие бы многозначительные истины ни изрекали шахматные мудрецы по поводу позиционного искусства, в душе каждый из них, увидев эффектную комбинацию, млеет от восторга.

Второй, но для Петросяна очень серьезный аргумент в пользу современного, интуитивного, или психологического стиля (точное название ему так и не придумали) заключался в том неотразимо убедительном и действительно упрямом факте, что при всей «несерьезности», «авантюрности», «некорректности» своей игры Таль преодолевал любые препятствия на своем пути. В конце концов, победителей не судят!

Окончательно Петросян убедился в том, что нужно сделать «поправку на ветер», во время турнира претендентов 1959 года в Югославии. Он отправился туда с желанием драться за первое место. Куда там! Таль и успевший раньше Петросяна сделать поправку на ветер Керес затеяли такую сумасшедшую гонку, какой еще не видывали эти соревнования.

И, поразмыслив, он решил не ввязываться в эту историю: двое дерутся — третий не лезь. Шансов на успех у него в этой непривычной ситуации не было, а действовать на авось, насиловать свою натуру, менять свои привычки — этого Петросян, если бы даже и умел, никогда не стал бы делать.

Он согласен был играть несколько по-иному, по-новому, но только в том случае, если бы эта «новая» игра стала «своей». К тому времени, однако, поправку на ветер он еще сделать не успел…

Петросян занял третье место — вслед за Талем и Кересом. Если вспомнить, что в цюрихском турнире претендентов Петросян был на пятом месте, а в Амстердаме делил третье-седьмое места, то теперешний результат нельзя было не считать успехом. Но одно обстоятельство сильно снижало стоимость этого успеха. В Цюрихе Петросян отставал от победителя на три очка, в Амстердаме — на два, здесь же — на четыре с половиной…

Из Югославии Петросян вернулся под большим впечатлением от бескомпромиссности игры Таля. Вот, например, в двух партиях со Смысловым Таль вне всякого сомнения, некорректно жертвовал фигуры. Как ни странно, одну из этих партий он выиграл, другие закончил вничью. Полтора очка в двух проигранных партиях, черт побери! Да еще со Смысловым, который обычно безукоризненно реализует перевес.

Все дело в том, что, жертвуя фигуры, Таль стремился создать позиции, где все «висит», где угрозы вспыхивают то там, то тут, — словом, позиции, которые Смыслову не по нутру. И ведь что важно: Таль не ждал, когда такие позиции возникнут, — он сам создавал их, своей волей, идя, конечно, при этом на большой риск. «Мы не можем ждать милостей от шахматной природы, — словно говорил он своей игрой. — Взять их у нее — наша задача». И брал!

Петросян прежде действовал иначе. В годы, когда его девизом было «Безопасность — прежде всего!», Петросян фактически даже играл иной раз не «по позиции». Если позиция и вынуждала идти на обострение, он чаще всего уклонялся от этого «задания» и находил пусть менее перспективные, но более надежные пути. Потом он стал играть по позиции и в случае необходимости смело шел врукопашную.

Теперь и этого, оказывается, было мало! Теперь надо было самому создавать позиции, которые таили в себе возможности острой, энергичной игры, связанной, конечно же, с риском.

Вы уже знаете, что от случая к случаю Петросян действовал по этому способу. Помните, как он играл против Таля в рижском чемпионате? Но тогда это было исключением. В Тбилиси он стал играть так значительно чаще. Но Штальберг в заметках по поводу югославского турнира претендентов имел полное право написать:

«У Петросяна крепкие нервы, и ошибается он очень редко. Выиграть у него, пожалуй, труднее, чем у кого-либо из остальных участников. Кроме того, чемпион СССР является хорошим тактиком и тонко комбинирует, если получает такую возможность…»

Видите: если получает такую возможность. Петросян больше не хотел получать возможность, он хотел создавать ее сам. И не только с помощью маневрирования. Долгие годы он берег свой скрытый резерв — тактическое искусство. Настал момент использовать этот резерв.

В следующих двух чемпионатах страны — в XXVII, который проходил в Ленинграде, и в XXVIII, проходившем в Москве, — Петросян полностью отдается стихии борьбы, продолжая творческую линию, так ярко проявившую себя в тбилисском чемпионате. И в Ленинграде, и в Москве он борется за первое место со всеми вытекающими из этого последствиями.

В московском финале в важной партии с Полугаевским Петросян сначала отправил своего коня на край доски, а потом движением пешки отрезал ему все пути возвращения. С точки зрения общих принципов, которым поклонялся прежний Петросян, такой маневр выглядел кощунством. Как признавался сам Петросян, раньше у него на это рука бы не поднялась. Теперь же, точно взвесив все выгоды и невыгоды, он пришел к мысли, что рискованный маневр конем усиливает его атакующие возможности, и, не колеблясь, осуществил задуманное.

И в Ленинграде и в Москве Петросян, повторяю, целился только на первое место. А ведь московский финал был одновременно зональным турниром, то есть отборочным соревнованием, в котором надо было попасть в четверку!

В XXVII чемпионате Петросян захватил лидерство в первых же турах и уступил его только в самом конце соревнования. В итоге он разделил с Геллером второе-третье места, лишь на пол-очка отстав от Корчного. В XXVIII чемпионате Петросян в пятом, десятом, одиннадцатом и двенадцатом турах делил лидерство, а с тринадцатого единолично возглавил турнир и не уступил своего положения никому. Едва ли не самым приятным для Петросяна было то, что наконец-то он (вместе с Корчным) одержал в турнире наибольшее количество побед — девять, причем во встречах с первой десяткой Петросян набрал семь очков (точно как Таль в XXIV чемпионате!), во встречах с девятью гроссмейстерами — шесть с половиной. А вот как он перенес единственное поражение: проиграв в шестом туре Штейну, Петросян в следующих пяти турах набрал четыре с половиной очка! Словом, это был полный триумф, и спортивный, и творческий.

Вот как оценили выступление Петросяна его главные соперники.

Корчной: «Перед началом соревнования я считал, что единственным „верным“ претендентом на выход в межзональный турнир является Петросян. Сейчас я доволен, что не ошибся».

Геллер: «Первое место Петросяна — закономерный результат. По-моему, он является сейчас одним из сильнейших шахматистов мира».

Итак, поправка на ветер была сделана. Свежий ветер великих шахматных сражений наполнял паруса Петросяна. Ветер звал в открытое море, туда, где в манящей, неведомой дали затерялся остров с непонятным, похожим на японское, названием — Кюрасао. Именно здесь, в Карибском море, должно было состояться очередное соревнование претендентов.

Но прежде необходимо было сделать стоянку в Стокгольме, где проходил межзональный турнир. В этом соревновании наряду с опытными гроссмейстерами выступало и немало мастеров сравнительно средней силы. При таком составе испытанная отборочная тактика вполне себя оправдывала. Вдобавок Петросян полетел в Стокгольм с ангиной. Поэтому он решил играть только на выход в межзональный и спокойно, без единого поражения, разделил с Геллером второе-третье места — вслед за Фишером.

Где то в глубине души он был даже доволен тем, что первым стал другой: Тигран Петросян, как никогда прежде, готовился драться за победу в турнире претендентов и не хотел преждевременно раскрывать свои намерения…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.