«Я так хотел победить!»

«Я так хотел победить!»

Говорят, что хорошие шахматисты помнят все партии, сыгранные ими в разные годы. Проверить на себе правильность этого утверждения не могу — шахматист я никудышный. Но вот что интересно: когда готовился писать эту книгу, то, естественно, начал перебирать в памяти соревнования, в которых участвовал почти 20 лет (до того, как я начал заниматься легкой атлетикой, несколько лет тренировался и играл в футбол и баскетбол). И выяснилось, что я помню не только почти все соревнования — а их набралось несколько сотен, — но и большинство результатов. Достаточно было вспомнить какую-либо даже малозначащую деталь, как в памяти всплывали подробности поединков в прыжковом секторе.

Особенно хорошо я помню одно из первых моих больших состязаний — Всесоюзную спартакиаду школьников 1963 года, которая проводилась в Волгограде. Этому есть несколько причин. Во-первых, именно в тот год Спартакиада школьников стала составной частью III Спартакиады народов СССР. Это, конечно, сделало соревнования болев значимыми, более ответственными и болев представительными. При подготовке книги я перелистал справочники тех лет и сразу обратил внимание на одну цифру, поразившую воображение даже сейчас, когда мы уже привыкли к гигантскому размаху нашего физкультурного движения. В предварительных стартах спартакиады в различных школьных, районных, областных, республиканских спартакиадах приняло участие около 11 миллионов школьников!

В Волгоград приехали лучшие. Здесь проходили финальные старты, но и то нас набралось больше тысячи человек со всех концов страны. И для всех огромным событием в жизни стал уже сам приезд в легендарный город-герой. Вспоминаю свои ощущения, но думаю, что не ошибусь, если скажу: подавляющее большинство из нас именно здесь, рядом с развалинами знаменитой мельницы, рядом с Домом Павлова, рядом с откосами правого берега Волги, где насмерть стояли гвардейцы в далеком сорок втором, с необыкновенной остротой почувствовали величие подвига, совершенного нашими отцами.

Запомнилось и необычайно торжественное открытие спартакиады. Впервые я так близко увидел почетных гостей — Героя Советского Союза летчика-космонавта Германа Степановича Титова и знаменитых легкоатлетов, олимпийских чемпионов Владимира Куца и Петра Болотникова, рекордсменку мира в прыжках в длину Татьяну Щелканову. Словом, для меня, парня из провинции, все было в Волгограде необычно, все волновало и невольно настраивало на хорошее выступление.

В то время я был спортсменом-перворазрядником. Накануне волгоградских стартов на чемпионате Грузии мне удалось победить в трех видах — беге на 100 м, прыжках в длину и тройным. Причем в тройном я установил новый рекорд Грузинской ССР по группе юношей — 14 м 88 см. Результат этот, по тем временам, был неплохим, и втайне я рассчитывал на победу, хотя соперников своих совсем не знал.

Но победить мне не удалось...

До сих пор я помню мельчайшие подробности этих соревнований. Помню, как вышли в сектор, начали делать пробные прыжки и как я мысленно сравнивал других ребят с собой — по росту, крепости мышц ног, скорости разбега. Видно, у страха глаза велики: мне показалось, что большинство ребят и выше меня, и крепче, и быстрее. Правда, сейчас я думаю, что так казалось каждому из нас, потому что подобное ощущение приходилось испытывать еще не раз, как только оказывался в незнакомой обстановке, среди новых соперников.

Начались состязания, и я немного успокоился: те, кого я боялся, прыгали не очень далеко и я вовсе не выглядел в секторе белой вороной. В одной из попыток прыгнул чуть ближе своего рекорда на 14,80, попал в финал и оказался лидером. Беда пришла оттуда, откуда я ее вообще не ждал: меня обошли два прыгуна из команды РСФСР — Гриша Штейнберг и Миша Середин. Оба были пониже меня ростом, поэтому я и не обратил на них вначале внимания. Но главное, они показали в Волгограде свои лучшие результаты — прыгнули за 15 м. А я, как ни старался, так и остался на третьем месте.

Расстроился страшно. Ведь я так хотел победить! Хорошо, что до награждения оставалось еще минут 20. Убежал на запасное поле и там дал волю слезам. Ни до, ни после мне никогда не приходилось плакать после поражения. Наверное, потому и запомнил эту неудачу на всю жизнь. Даже сейчас, когда пишу эти строки, комок подкатывает к горлу, а прошло уже двадцать лет.

За годы, минувшие после этого выступления и до моего последнего старта на Олимпиаде в Москве, многое изменилось. Конечно, изменился и я сам, мое мышление, характер, привычки. Но если что и роднило меня, участника четырех олимпиад, с тем 17-летним мальчишкой, то это была жажда победы, желание стать первым в прыжковом секторе во что бы то ни стало. И это желание не притупили ни сотни состязаний, ни победы, ни поражения, ни травмы. И еще тогда, в Волгограде, я понял, что занятия спортом не легкая прогулка по стадиону, а борьба сильных людей, волевых и терпеливых. Словом, можно сказать, что именно тогда, летом 1963 года, я стал настоящим спортсменом. По крайней мере, я искренне считаю, что это так.

Я назвал эту главу книги «Я так хотел победить!», но должен сразу предупредить читателя, что о самих победах здесь будет сказано не очень много по двум причинам. Во-первых, в моей спортивной жизни как-то так случилось, что каждый новый ее этап начинался (конечно, вопреки моим желаниям) вовсе не с побед, а с неудач; с поражений, которые порой были очень обидными. А во-вторых, потому, что твердо знаю: путь к победам лежит через поражения. И анализ неудач, если, конечно, он проведен объективно и тщательно, — это всегда первый залог будущего успеха.

Все-таки в спорте принцип «победителя не судят» очень силен и оказывает большое воздействие и на самого спортсмена, и на его тренеров, и на спортивных руководителей. Потому, что сама победа является наиболее веским доказательством правильности выбранного пути — будь то стратегия или тактика спортивной подготовки. Если она одержана, то о чем здесь много говорить?!

И напротив, поражение заставляет нас всех глубже задуматься над своими действиями, заставляет копаться в причинах неудачи, подстегивает, будоражит самолюбие и честолюбие. Словом, является сильным, как говорят ученые, раздражителем.

Таким раздражителем стала для меня неудача на Спартакиаде школьников. Приехав домой в Сухуми, я подробно рассказал своему тренеру Акопу Самвеловичу Керселяну о своем выступлении и в конце разговора заявил ему о своем твердом желании как можно скорее стать мастером спорта. При этом совершенно не сознавал, каким мальчишеством выглядит это заявление: мой лучший результат тогда отставал от норматива мастера спорта почти на целый метр.

Но тренеру, видно, понравилась моя запальчивость. Во всяком случае, он не выказал никакого недоверия к моим планам. Сказал только, что для того, чтобы добиться этого, нужно ликвидировать массу пробелов в моем легкоатлетическом образовании (а надо сказать, что мой стаж занятий легкой атлетикой — я имею в виду серьезные тренировки — едва насчитывал два года). И еще он похвалил меня за то, что, впервые выступая на таких серьезных соревнованиях, да к тому же без тренера, я не растерялся и сумел показать результат, близкий к своему личному рекорду. Он несколько раз повторил мне, что настоящий спортсмен обязан научиться быть самостоятельным, особенно на соревнованиях, уметь быстро принимать решения, не дожидаясь подсказки тренера.

Этот совет я запомнил надолго и очень благодарен Акопу Самвеловичу за то, что он начал развивать во мне эти качества буквально с первых шагов нашей совместной работы. Это очень помогло мне в будущем. Ведь, чего греха таить, у нас встречается еще много спортсменов, особенно в юношеском и юниорском возрасте, которые шагу не могут сделать на стадионе без тренера, без его указаний. Таких спортсменов легко узнать во время состязаний. После каждой пробежки после каждой попытки (удачной или неудачной) они первым делом обращают свой взор к трибуне, на которой сидит наставник, ожидая немедленных «ценных» указаний. И зачастую такие атлеты (это бывает и в большом спорте) становятся совершенно беспомощными, если с ними по каким-либо причинам не оказалось рядом тренера.

Конечно, присутствие тренера на любых соревнованиях благотворно влияет на состояние спортсмена. Но атлет всегда должен рассчитывать прежде всего на свои собственные силы, поскольку в ходе состязаний возникает множество непредвиденных ситуаций, на которые и тренер не может сразу найти верного ответа. В моей же спортивной жизни получилось так, что, развивая самостоятельность мышления во время состязаний, я и в тренировках учился сам анализировать свое состояние, осознанно выполнять каждое упражнение или действие.

В 1963 году кончился юношеский период моего спортивного пути. Я перешел в следующую возрастную группу — юниоров. И этот период, как я уже говорил, начался для меня с поражений, хотя у меня было огромное желание победить.

Мои неудачи тех лет имеют весьма прозаическое объяснение. Одна причина, как ни странно это звучит, заключается в том, что я был сильнейшим у себя дома — в Сухуми и в Грузии. Сильнейшим, конечно, среди спортсменов моего возраста. Там у меня практически не было сильных соперников, побеждал я в соревнованиях довольно легко. Это вселяло в меня излишнюю самонадеянность, уверенность в своем несомненном лидерстве, а значит, я попросту не умел бороться с равными конкурентами. На всесоюзных соревнованиях же конкуренция была намного острее. В юношеском, да и в юниорском возрасте равных по силам спортсменов во всех видах легкой атлетики, пожалуй, побольше, чем во взрослом спорте, где группа сильнейших всегда довольно постоянна по составу. Этим, в частности, и объясняется, что зачастую при переходе в группу взрослых лидерами становятся не те, кто побеждал среди юношей и юниоров, а те, кто был на пятых-шестых ролях, хотя их результаты ненамного отличались от результатов чемпионов.

Вторая причина заключается в том, что, несмотря на достаточно высокие результаты, я, по сути дела, был в тройном прыжке еще новичком. И если по физическим качествам не уступал своим сверстникам, то в уровне владения техникой намного отставал от тех, кто начал тренировку в более раннем возрасте. Поэтому в течение нескольких лет мне пришлось планомерно осваивать азы тройного прыжка, и по мере того, как удавалось с помощью тренеров ликвидировать технические огрехи, я начал занимать все более высокие места во всесоюзных, а потом и в международных соревнованиях Процесс этот довольно продолжительный, потому что техника, образно говоря, как и сам атлет, тоже должна окрепнуть, устояться настолько, чтобы не «разваливаться» в стрессовых ситуациях напряженной спортивной борьбы.

Итак, после Всесоюзной спартакиады школьников мы с Акопом Самвеловичем самое большое внимание в тренировках уделяли работе над совершенствованием техники прыжков. Работа эта кропотливая, порой монотонная, требующая большого количества повторений каждого упражнения. При этом Керселян не разрешил мне прыгать на результат и внимательно следил, чтобы я не принес тайком на тренировку рулетку. Словом, к весне 1964 года я очень соскучился по соревновательным прыжкам.

Желание прыгать сослужило хорошую службу в первых же весенних состязаниях. Я выступал, что называется, в охотку и уже во второй попытке установил личный рекорд — 15,42. До норматива мастера спорта СССР оставалось всего 33 см и казалось, что это мне вполне по силам. Но Керселян, видно, по моим загоревшимся глазам понял, что сейчас я начну «давать вовсю», и, опасаясь травмы, не разрешил прыгать в финале. Я прямо в секторе начал было с ним спорить, но тут мой обычно всегда мягкий в общении тренер, не мудрствуя лукаво, просто прогнал меня со стадиона.

Результат 15,42 давал мне право бороться за право участия в Европейских играх юниоров (сейчас эти соревнования называются юниорским чемпионатом Европы), которые должны были состояться в конце лета в Варшаве. К счастью, Керселян сумел меня убедить, чтобы я не гнался за выполнением мастерского норматива, а думал только о месте в сборной команде юниоров СССР. Выступал я на отборочных состязаниях довольно спокойно и вместе с другим нашим прыгуном тройным Алексеем Борзенко отправился в Варшаву на первые в моей жизни международные состязания.

Поскольку состав команды был ограничен, мне предстояло в Варшаве в первый день прыгать и в длину. Здесь я был вторым за поляком Кобушевским, но установил личный рекорд — 7,42.

Этот результат меня очень обрадовал: раз я установил личное достижение в прыжке в длину, значит, нахожусь в хорошей форме и должен победить в тройном. Дело в том, что среди зарубежных спортсменов не было сильных прыгунов тройным, а Лешу Борзенко я считал слабее себя, поскольку на отборочных соревнованиях мне удалось его обыграть. Настроение было самым радужным — я буду чемпионом Европы!

И действительно, в одной из первых попыток мне удался прыжок на 15,71. Это тоже было личным рекордом, и, главное, до норматива мастера не хватало только 4 см. Будь у меня побольше опыта и поменьше амбиции, я бы понял, что никаких сверхусилий от меня не требуется. Нужно просто скорректировать разбег и выполнить технически правильный прыжок. Я же решил, что сейчас «всем покажу, как надо прыгать». Четыре раза я бросался в разбег, как в атаку. Атаку столь же яростную, сколь и бездумную. Потерял контроль над движениями, каждый прыжок выполнял изо всех сил, и моя неокрепшая техника не выдержала такого натиска. Я не прибавил ни сантиметра и не успел оглянуться — попыток больше нет. Но ведь я лидер. Нет, у Леши Борзенко оставался еще один, последний, прыжок.

Сидя на скамейке, я видел, как шел к старту разбега Алексей, как сосредоточенно он настраивался на этот прыжок, как тщательно готовился использовать свой последний шанс. Видел и понимал, что мое лидерство разваливается на глазах. Уж очень хорош и грозен был Алексей в своем стремлении победить.

И он победил! Борзенко прыгнул всего на один сантиметр дальше, чем я, но это ничтожное в обычной жизни расстояние отделило его золотую медаль от моей серебряной. Так я на собственном печальном опыте убедился в спортивной истине, которую часто потом слышал от моего второго тренера Витольда Анатольевича Креера: «Пока у тебя есть хоть одна попытка, ты не побежден!»

Это поражение я пережил довольно стойко. Поздравил Лешу Борзенко с победой и тут же вспомнил, что у меня тоже остался еще один шанс стать мастером спорта в этом году — поздней осенью должно было состояться первенство Грузии среди взрослых. А я как раз после 3 октября 1964 года должен был перейти в эту возрастную категорию. Мне исполнялось 19 лет.

По приезде в родной Сухуми настроение улучшилось. Я был единственным спортсменом республики, который в Варшаве завоевал две награды, пусть и серебряные, и меня встречали довольно торжественно. А в одной из местных газет я прочел даже, что стал чемпионом Европы среди юниоров! Видно, не один я так жаждал победы.

Чемпионат Грузии разыгрывался в Тбилиси. Я приехал с командой Абхазии и разместился в гостинице. На следующий день, так же как в Варшаве, сначала прыгал в длину и стал чемпионом республики среди взрослых с таким же результатом — 7,42. Назавтра предстояло прыгать тройным. Ночь я не спал. И вовсе не потому, что волновался. Часть наших спортсменов, для которых чемпионат уже закончился в первый день, «отмечала» окончание спортивного сезона.

Признаюсь, для меня это было дико: как же можно так относиться к спортивному режиму, да еще взрослым людям! Так своеобразно произошло мое знакомство с людьми, которых в спорте принято называть «зачетниками». «Зачетники» — это атлеты, которые не ставят перед собой высоких целей в спорте, но в силу командного характера соревнований привлекаются к тренировочным сборам и состязаниям. У них одна забота — дать команде зачет в виде необходимой минимальной суммы очков. А поскольку на местных соревнованиях этот норматив невелик, то и для его достижения не требуется проявлять особого труда на тренировках и строго соблюдать спортивный режим. Кстати говоря, сами «зачетники» считают свой образ жизни вполне нормальным, а времяпрепровождение естественным. Когда на следующий день я выступил успешно, один из них сразу подвел под этот успех теоретическую базу, сказав, что именно то, что я не спал ночью, и помогло мне в состязаниях!

Надо ли говорить, что в сектор я вышел невыспавшимся и очень злым. Акоп Самвелович, уловив мое настроение, постарался настроить по-боевому на первый же прыжок. Видно, боялся, что если я не сумею сразу же выполнить мастерскую норму, то опять начну излишне напрягаться и сломаю технику. Но на этот раз все прошло как надо: разбег получился точным, а прыжок — техничным. Стою у ямы, жду. И вот долгожданное объявление судьи: «Результат — 15 метров 78 сантиметров. Есть новый мастер спорта СССР Виктор Санеев».

Позже я еще расскажу о том, как сложились для меня следующие два года. Сейчас скажу только, что в борьбе с тяжелой травмой мне не удалось улучшить результатов ни в 1965, ни в 1966 году. И можно сказать, что мое второе рождение в спорте произошло только весной 1967 года.

Этот предолимпийский сезон сложился очень похожим на сезон 1964 года. Я так же успешно выступал дома весной, терпел поражения летом и сумел наверстать упущенное только осенью. Но разница была в том, что происходило это на новом, предолимпийском, уровне. И задачи, стоящие передо мной, не шли ни в какое сравнение с задачами 19-летнего Вити Санеева.

Итак, первым соревнованием, на котором я выступил после острой травмы голеностопного сустава, было весеннее первенство общества «Динамо» в Леселидзе. И я, и Акоп Самвелович волновались страшно. Как пройдет мое возвращение в прыжковый сектор? Как отразилась травма на моей подготовке и выдержит ли нога напряжение соревнований? Вопросы эти — не праздные. Несмотря на то что зимой я проделал большую тренировочную работу, все-таки полной уверенности в благополучном исходе ни у меня, ни у тренера не было. И дело здесь не только в чисто физических последствиях травмы. Всякая травма, а тем более такая тяжелая, как у меня (деформирующий артроз стопы), является всегда и травмой психологической. Вопрос стоял так: сумею ли я преодолеть страх и заставить себя прыгать в полную силу?

Немало случаев в спорте можно вспомнить, когда атлеты возвращались в строй после тяжелой болезни или травмы. Об этом пишут в газетах и журналах, воздавая должное искусству врачей, терпению и мужеству самих спортсменов. Но есть случаи, когда, получив травму, спортсмен так и не смог достичь прежних результатов, подняться на прежние вершины и начать штурм новых. И дело вовсе не в ошибках врачей или в недостатке стойкости и мужества атлетов. Кто может бросить упрек Валерию Брумелю в том, что он не смог после того, как попал на мотоцикле в катастрофу, снова устанавливать мировые рекорды? Для Брумеля уже просто возвращение в сектор было подвигом и высота, которую он преодолел — 2,08,— мировым рекордом. В те дни, когда я пишу эти строки, не известно, как сложится спортивная судьба другого рекордсмена мира по прыжкам в высоту Владимира Ященко, который после травмы и нескольких операций коленного сустава в 1978 году смог начать настоящие тренировки только в 1982 году. Но и в том случае (от всего сердца желаю обратного), если Володя не сумеет восстановиться после лечения, никто не вправе поставить это в вину атлету. Он и так сделал в спорте за 2 года столько, сколько не удается иным в течение долгой спортивной жизни.

Но бывает и так, что физические последствия травмы залечены, а спортсмен все-таки не может вернуться в спорт. Известно, что боксеру, получившему тяжелый нокаут, правила запрещают выступать на ринге в течение довольно длительного времени. Так вот, после травмы любой спортсмен находится в своеобразном нокауте. И нужно немало времени, пока залечится не только физическая, но и психологическая травма. Боксеру, получившему нокаут, нужно решиться выйти на ринг, где его подстерегает возможность получения нового удара. Прыгуну, повредившему ногу, нужно решиться разбежаться и оттолкнуться от планки или от грунта ранее травмированной ногой, рискуя вновь испытать боль.

Вот почему в каждом своем письме Витольд Анатольевич Креер советовал мне не торопиться с применением «острых» упражнении. Вот почему Керселян буквально не спускал с меня глаз и каждое повышение нагрузки на травмированную ногу отмерял микроскопическими дозами. Вот почему я, хотя контрольные упражнения убеждали — нога в порядке, ждал первого соревнования со смешанным чувством тревоги и желания поскорее выйти в сектор.

К счастью, волнения оказались напрасными. Соскучившись по соревнованиям, по прыжкам, я все движения ощущал как-то необыкновенно остро, и поэтому технический рисунок прыжков был хорошим. Мы с Керселяном в случае, если все пройдет благополучно, ожидали результата в районе 16 м. Об этом говорили и результаты контрольных упражнений: с разбега в 10 беговых шагов мне удавалось прыгнуть на 15,50, а это неплохое достижение.

Действительность оказалась еще более радужной. В этом первом после полуторагодичного перерыва соревновании мне удалось прыгнуть в длину на 7,62 и тройным на 16,32. В то время норматив мастера спорта СССР международного класса был равен 16,40. И случись такое раньше, я сразу бросился бы в атаку на этот рубеж. Но время шло и я тоже менялся. Меня вполне удовлетворило, что установил новый рекорд Грузинской ССР, а норма международного класса, думал я тогда, от меня не уйдет. Можно сказать, что в этом я уже был твердо уверен.

И в самом деле, уже через два месяца, в конце мая 1967 года мне удалось прыгнуть тройным на 16,40 и в длину на 7,90. Как видит читатель, я все еще не мог сделать выбор между этими двумя видами легкой атлетики, на первый взгляд «родственниками», но на самом деле очень разными прыжками. Самым радостным было даже не выполнение высоких нормативов, а то, что теперь я с полным правом был включен в состав сборной команды СССР, которой предстояло провести целую серию международных матчей с командами ГДР, Польши и Франции. После этих соревнований сильнейшие спортсмены СССР собирались на Мемориал братьев Знаменских, который также был представительным международным форумом.

Нельзя сказать, что я сильно волновался накануне этих матчей. Во всяком случае, наш наставник в сборной Витольд Креер волновался и переживал больше, чем мы, спортсмены. Для того чтобы понять это, нужно вспомнить ситуацию, которая сложилась к этому времени в тройном прыжке у нас в стране и на международной арене.

Последний успех наших прыгунов тройным перед этим был датирован 1964 годом, когда на Токийской олимпиаде Олег Федосеев стал серебряным призером, а Виктор Кравченко — бронзовым. После этого пришло время неизбежной смены поколений. Ушли признанные мастера, и в сектор вышли молодые прыгуны. Соперники словно ждали этого часа и вышли вперед. На чемпионате 1966 года ни одному из наших прыгунов тройным не удалось войти даже в первую «десятку»: Владимир Куркевич, который был старше меня всего на 2 года, занял с результатом 16 м лишь одиннадцатое место...

Витольд Креер, который стал старшим тренером сборной команды СССР по тройному прыжку, смело пошел на обновление состава. Но молодые пока проигрывали. Многие упрекали старшего тренера и напоминали, что нам принадлежали и мировые рекорды и медали на крупнейших соревнованиях. Словом, положение Креера было нелегким. Это, однако, его не сбивало с намеченного пути. И в 1967 году в состав кандидатов в олимпийскую команду вошел кроме Куркевича еще и 20-летний Николай Дудкин. Включен был в состав и я. Из прыгунов старшего поколения остался только Александр Золотарев. Раньше он тренировался в Волгограде у тренера Рачкова, а потом переехал в Москву и его наставником стал Креер. С Сашей мне и предстояло выступить в матчах.

Правильно будет сказать, что я не столько волновался за исход этих состязаний, сколько настраивался на упорную борьбу. И конечно, в глубине души мечтал их выиграть. Психологически наши неудачи 1966 года не довлели надо мной, не боялся я и соперников. Я их попросту не знал! Но действительность оказалась суровой: ни в одном из этих соревнований мне не удалось одержать победу.

Первая встреча с легкоатлетами ГДР в Карл-Маркс-Штадте — первое разочарование. Поначалу не было причин для тревоги: в одной из первых попыток я сумел вплотную приблизиться к своему лучшему достижению — прыгнул на 16,36. Но потом успокоился, забыв о варшавском уроке, который преподал мне Борзенко. А здесь соперник был куда более опытный. Ханс-Юрген Рюккборн на чемпионате Европы 1966 года был серебряным призером, и его личный рекорд — 16,66 — был выше, чем у меня. Он последовательно наращивал длину прыжков от попытки к попытке и в конце концов улетел на 16,50. А второй прыгун из ГДР Клаус Нойманн обыграл Сашу Золотарева. Это значило, что мы проиграли свой микроматч со счетом 4:7 (напомню, что в матчевых встречах за 1-е место атлет получает 5 очков, за 2-е — 3, за 3-е — 2 и за 4-е — 1 очко). Причем главная ответственность за этот проигрыш ложилась на меня, поскольку я вошел в спортивную форму раньше Саши, и Витольд Анатольевич рассчитывал, что именно я в первых встречах сумею дать бой соперникам. Золотарев должен был набрать форму уже в ходе нашего турне. Но с ролью лидера, пусть даже временного, я не справился.

Через две недели в Париже на знаменитом стадионе «Коломб» мы встретились с французскими прыгунами. Я их совсем не знал, и можете представить мое удивление, когда один из них, Эрик Баттиста, после первых же приветственных слов начал расспрашивать меня о Креере. Оказалось, что они выступали вместе еще 11 лет назад — в 1956 году на открытом чемпионате Румынии в Бухаресте и на олимпийских играх в Мельбурне. Они были почти ровесниками, но поскольку во Франции в те годы не было сильных прыгунов, то Эрик долго продолжал выступать за национальную сборную страны, хотя прыгал с результатом меньше 16 м.

Не удивительно, что мы выиграли у французов со счетом 8:3. Но я и на этот раз оказался вторым, хотя улучшил личный рекорд до 16,64. За прошедшие две недели Саша здорово прибавил в результатах и тоже установил личное достижение — 16,70.

В этих соревнованиях я настраивался именно на победу над Золотаревым, поскольку французы не могли составить мне конкуренцию. Но борьбы не получилось. Саша после прыжка на 16,70 отказался от остальных попыток. Это было настолько неожиданно, что я растерялся. Бороться с абстрактным результатом я еще не умел. В дальнейшем я не раз видел, как соперники в ходе состязаний пропускали попытки. Иногда атлету просто необходим небольшой отдых перед очередным прыжком (особенно в быстротечных матчевых встречах, когда в секторе соревнуются всего 4 участника), а иногда этим приемом пользуются, чтобы искусственно снизить накал борьбы. Соперник ожидает твоего прыжка, который является для него своеобразным раздражителем, а прыжка-то и нет. Часто это вносит в действия соперников растерянность, что и произошло со мной на «Коломбе». Кстати, в наши дни этим приемом часто пользуется чемпион Московской олимпиады в прыжке в длину Лутц Домбровски из ГДР. Так, например, в Москве он, став лидером, пропустил свой третий прыжок и уже потом прыгнул на 8,54, показав в то время второй результат за всю историю легкой атлетики после прыжка Роберта Бимона на 8,90.

Через неделю состоялась встреча с польскими легкоатлетами в Хожуве. Этот поединок был для нас принципиальным. За польскую команду выступал рекордсмен мира и двукратный олимпийский чемпион Юзеф Шмидт, чей мировой рекорд держался с 1960 года. Тогда Шмидт прыгнул на 17,03 и оставался в течение всех этих лет единственным в мире, кому покорился 17-метровый рубеж. Силен был и второй польский прыгун Ян Яскульский, год назад прыгнувший на 16,76. Таким образом, результаты поляков были выше, чем у нас.

Естественно, на разминке я внимательно наблюдал за Юзефом Шмидтом, хотя много о нем уже знал из рассказов Креера, который много лет соперничал с ним в прыжковом секторе на многих международных состязаниях, в матчах, на чемпионате Европы и двух олимпиадах.

Техника прыжка Шмидта, действительно, сильно отличалась от нашей. Дело в том, что Юзеф был сильным спринтером (он пробегал 100 м за 10,3) и прыгуном в длину (7,96) и вместе со своим тренером создал собственный вариант техники, основанный на стремительном разбеге и очень быстром «проходе» всех фаз прыжка. Это позволяло ему сохранять высокую скорость до последнего отталкивания. Шмидт строил свою тренировку иначе, чем большинство прыгунов. Больше работал над повышением скорости и меньше — над развитием силовых качеств.

Наши тренеры, и в том числе Креер, считали (очевидно, не без оснований), что именно недостаточное развитие силы ног было ошибкой польского прыгуна, который не в полной мере использовал свой скоростной потенциал. Не случайно в наше время прыгуны, обладающие скоростью Ю. Шмидта, прыгают за 17,40. Но в то же время на стороне Юзефа был авторитет мирового рекордсмена и олимпийского чемпиона.

На разминке, в отличие от нас с Золотаревым, Шмидт почти не делал прыжковых упражнений. Он разминался как спринтер, а потом выполнял несколько прыжков с очень низкими траекториями полета. Мы же, хотя и посматривали в его сторону, разминались, как у нас принято, настраиваясь на жесткую борьбу.

Мы с Сашей имели одну общую задачу — победу над поляками, но решали ее по-разному. Он, почувствовав еще в Париже, что вошел в форму, намеревался улучшить рекорд СССР, принадлежавший Крееру с 1961 года, — 16,71. А я думал о том, как бы показать лучший результат в одной из первых попыток. Дело в том, что я не привык соревноваться так часто, да еще на таком высоком уровне, и, признаться, уже чувствовал некоторую усталость.

Общую задачу мы выполнили на «отлично». Причем помогло этому одно обстоятельство психологического порядка. Сейчас уже трудно сказать, так ли оно было на самом деле, но нам показалось, что соперники относятся к нам с некоторым пренебрежением. Мы же после тех результатов, которые показали во Франции, считали себя по крайней мере не слабее конкурентов и требовали к себе более уважительного отношения. Все же польские прыгуны и не думали недооценивать нас, а просто мы искусственно «заводили» себя на борьбу с первых прыжков.

Но так или иначе, первые прыжки удались нам обоим. Саша сразу же выполнил великолепный прыжок на 16,92. Это было не только новым рекордом страны, но и вторым результатом в мире после мирового рекорда Шмидта. А я лишь одного сантиметра не допрыгнул до своего личного рекорда и занял второе место. Шмидт и Яскульский, видимо, были обескуражены таким началом и проиграли практически без борьбы. В Москве Витольд Анатольевич, хотя и был, конечно, немного огорчен потерей рекорда, поздравил нас с этой победой, венчавшей турне.

Еще через неделю мы выступили в Москве на Мемориале братьев Знаменских. По правде говоря, оба очень устали и не смогли улучшить своих результатов. Саша прыгал получше — 16,79, а я и не пытался бороться за первое место. Остался вторым с результатом 16,55, опередив Владимира Куркевича, Николая Дудкина и призера Токийской олимпиады Виктора Кравченко, который в свои 26 лет казался нам ветераном. Стало ясно, что именно нам пятерым и предстоит разыграть три награды на Спартакиаде народов СССР, до которой оставалось чуть больше двух недель.

Приехав на Спартакиаду, я узнал, что Золотарев травмирован, выступать не будет, и... решил, что на пьедестал почета мне открыта «зеленая улица». Разве я не имею более высокого результата, чем мои соперники? Разве я не доказал свою силу в матчах с лучшими прыгунами Европы? Разве я не сумею победить Кравченко, Куркевича и Дудкина, если на Мемориале Знаменских, будучи усталым, выиграл у них у всех?

Таким, или примерно таким, был ход моих мыслей тогда. При этом нужно учесть, что мне предстояло в интересах нашей республиканской команды выступить в двух видах прыжков.

В первый день я прыгал в длину. Вот как рассказал об этих соревнованиях наш журнал «Легкая атлетика».

«Вечерние состязания начались с отличного прыжка В. Санеева — 7,80. Перчатка брошена. Но выступающий следом за ним И. Тер-Ованесян принимает вызов — 7,93 — и новое высшее достижение Спартакиады. Санеев пытается улучшить свой результат, но это ему не удается. Из пяти оставшихся попыток одна в районе 8 м. И. Тер-Ованесян, совершив еще два хороших прыжка, вновь доказал, что является сильнейшим прыгуном страны».

Мне остается добавить только, что любой из этих двух хороших прыжков И. Тер-Ованесяна был дальше, чем моя первая попытка. Словом, наш прославленный прыгун победил меня по всем статьям. Что же касается моего прыжка с заступом в районе 8 м, то, во-первых, такое измерение «на глазок» всегда очень приблизительно, а во-вторых, я вообще не знаю прыгуна, который не прыгал бы с заступом дальше своего личного рекорда!

Совершенно ясно, что я допустил здесь большой тактический просчет. Учитывая, что настраиваться нужно было на борьбу в тройном прыжке, мне следовало бы, показав хороший результат в первой попытке и выполнив свой командный долг, отказаться от дальнейших попыток в прыжках в длину и сосредоточиться на подготовке к тройному прыжку. Но в том-то и дело, что я не настраивался на жесткую борьбу в тройном, считая, что там мне гарантирована медаль! Не учитывал я и того, что утром перед прыжками в длину мне пришлось выполнять квалификационную норму, кроме того, предстояла «квалификация» и в тройном,

Соревнования прыгунов тройным состоялись в последний день Спартакиады. Уже после «квалификации» я почувствовал усталость и уже не рисовал себе радужных перспектив. И в самом деле борьба получилась жесткой. Отсутствие Александра Золотарева подхлестнуло всех ведущих прыгунов, каждый сражался за победу изо всех сил, вовсе не думая отдавать предпочтение фавориту, которым многие (и я сам!) считали Виктора Санеева. Вот что написал журнал «Легкая атлетика» после соревнований в тройном прыжке:

«Победа молодого москвича Николая Дудкина была несколько неожиданна. Фаворитами были Виктор Санеев и Владимир Куркевич. Виктор Санеев явился единственным финалистом, который показал полную 16-метровую серию. Однако ему не хватало какой-то искорки, вдохновения, думается, что это следствие некоторой усталости после прыжков в длину».

Что касается усталости, то, конечно, в этом была доля истины — прыжки в длину не прошли для меня даром. Но главное все-таки заключалось в том, что я не был готов к борьбе. Слишком поздно понял, что намерения соперников были не менее амбициозными, чем у меня. После трех попыток я еще таил надежду на медаль, но после прыжка Дудкина на 16,66 остался только на четвертом месте. Раздосадован я был страшно и в пылу страстей не нашел ничего лучшего, как обвинить в своей неудаче судей...

Почему я так подробно остановился на этих пяти стартах, которые принесли пять поражений подряд? Потому, что и сейчас совершенно искренне считаю, что без этих уроков, которые преподнесли мне соперники и спортивная жизнь, я никогда не сумел бы в будущем стать победителем. Конечно, из этого не следует, что я поумнел сразу настолько, что не допускал больше ошибок в будущем. Но то, что именно поражения стали для меня хорошей школой мастерства, тактической грамотности, психологической подготовки, — несомненно.

Это сейчас я могу почти бесстрастно судить о делах давно минувших дней. А тогда мое состояние было отчаянным. Правда, оставался еще один старт, где я мог бы реабилитироваться за неудачи всего сезона. Речь идет о Кубке Европы, который должен был состояться в Киеве в сентябре. Но шансов выступить в этих престижных соревнованиях у меня было немного. Дело в том, что формула Кубка чрезвычайно проста: в каждом виде от команды выступает только один спортсмен. А это значит, что в списке претендентов на участие в Кубке я, учитывая, что Александр Золотарев должен был оправиться от травмы, оставался только пятым!

Решающее слово, естественно, оставалось за Витольдом Анатольевичем Креером. На короткий тренировочный сбор перед Кубком он оставил двоих — Сашу Золотарева и меня. Здесь решающую роль сыграло то обстоятельство, что наши личные достижения были все-таки выше, чем у других претендентов на место в команде. Креер рассчитывал, что после отдыха и Саша, и я снова войдем в свою лучшую форму. Немаловажным было и то, что на Кубке Европы нам снова предстояло встретиться с Рюккборном и Шмидтом, которых мы уже хорошо знали.

До Кубка оставался только один день, а Креер все не говорил, кто же из нас будет стартовать в Киеве. Мы оба чувствовали себя неплохо, но у Саши все же немного побаливала спина во время прыжковых упражнении. Я же успел хорошо отдохнуть и чувствовал тот «аппетит» к прыжкам, который был у меня накануне этого богатого событиями сезона и предвещал хорошие результаты.

Вечером перед соревнованиями Креер шутливо сказал нам, что он взял на вооружение методику подготовки космонавтов и выступать будет тот кто лучше будет спать перед стартом. Тогда я думал, что он и в самом деле хочет решить этот вопрос буквально за час до соревнований. Но конечно, это было не так. Тренер уже для себя все решил. Учитывая то, что Саша был не совсем здоров, что тренировочные результаты были у меня получше, что я после скандального провала на Спартакиаде горю желанием восстановить свою честь, он выбрал меня. Зная, что я довольно быстро возбуждаюсь, Креер держал мой порох сухим до самого последнего момента.

О том, что буду прыгать, узнал перед разминкой. Но по плану Креера, чтобы ввести соперников в заблуждение, мы разминались с Сашей вместе. И только после вызова судей конкуренты узнали, кто будет выступать в составе советской команды. По-моему, соперники были обрадованы таким поворотом дела. Все же, что ни говори, а результат Золотарева — 16,92 давил на них. Меня они опасались меньше, поскольку у четверых участников Кубка личные рекорды были выше, чем у меня. Увидев их радостное оживление, я, как и ожидал Витольд Анатольевич, немедленно «завелся».

Командная борьба в Кубке сложилась таким образом, что мне непременно нужно было занять первое место. Только такое мое выступление гарантировало команде СССР победу в соревнованиях. Но, к счастью, я не вел подсчета командной борьбы и не знал об этом, а Креер не счел нужным взваливать на мои плечи лишний груз ответственности. Он сказал только: «Ты можешь и должен победить», — что, конечно, полностью совпадало с моими желаниями.

Соперники были опытными прыгунами, но и я уже не был тем зеленым юнцом, который несколько месяцев назад приезжал к ним на матчи. Школа, которую я экстерном прошел в этом напряженном сезоне, тоже сделала меня опытнее. Это чувствовалось даже в том, что я совсем не затерялся в именитой компании. Соревновался спокойно и, можно даже сказать, деловито. Своевременно реагировал на знаки Креера с трибун, корректировал разбег, и во второй попытке мне удался хороший прыжок на 16,67. Это было моим личным достижением и довольно высоким результатом. Соперники как-то сразу стушевались и лучший из них — Рюккборн проиграл мне четверть метра.

Так счастливо закончился для меня этот, пожалуй, самый важный с точки зрения становления спортивного характера сезон. Сезон, после которого я понял, что жажда борьбы, жажда победы должна подкрепляться многими факторами, которые и составляют понятие спортивного мастерства. Сезон, после которого мечта о выступлении на Олимпийских играх в Мехико обрела вполне реальные очертания.