Часть вторая Под колпаком у КГБ

11 октября 1973 года, четверг, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР, кабинет Юрия Андропова

Бесков всего один раз бывал в здании КГБ на бывшей Лубянке. Это случилось давно, еще в середине 40-х, когда его, и еще нескольких динамовцев, принимал сам Лаврентий Берия – большой поклонник футбола и куратор динамовского общества. Поэтому, когда ему по телефону сообщили, что с ним хочет встретиться председатель КГБ СССР Юрий Андропов, Бесков удивился – вроде бы, поводов для такого разговора не было. Но чуть позже, по размышлении, Бесков догадался, чем может быть вызвано это приглашение – разговор с генералом Богдановым давал пищу для того рода мыслей. Поэтому, отправляясь на эту встречу, тренер постарался выглядеть как можно более солидно. Он облачился в свой парадно-выходной костюм, купленный им в Испании в мае 1972 года, когда его «Динамо» играло там с «Глазго Рейнджере». И хотя та поездка закончилась неудачей, однако на костюм те негативные впечатления не распространялись – он был самым любимым в гардеробе Бескова. Да и супруге его он тоже нравился, а она знала толк в одежде. Поэтому, собирая мужа на встречу, Валерия Николаевна пошутила:

– В этом костюме тебе не страшны даже подвалы Лубянки!

На что супруг ответил:

– Типун тебе на язык, Лера!

В назначенное время за Бесковым заехал посланец от Андропова – подтянутый мужчина в строгом костюме, который проводил его вниз, где их поджидала новенькая «Волга-ГАЗ-24». На ней они быстро доехали с Садовой-Триумфальной до площади Дзержинского и вошли в подъезд № 1. Затем они на лифте поднялись на третий этаж, где располагался кабинет Андропова. Миновав приемную и первую дверь, Бесков очутился в небольшом тамбуре, где имелась вторая дверь – именно она и вела в просторный – метров сорок – кабинет. В конце его стоял стол. За ним сидел человек в очках, в котором вошедший сразу узнал Юрия Андропова. При виде гостя тот поднялся со своего места и быстрым шагом бодро преодолел расстояние до двери. Пожав руку гостю, хозяин кабинета предложил ему сесть на один из стульев в начале стола. А сам вновь уселся в свое кресло. Вскоре секретарша принесла им на подносе чайник и две вазочки, в которых лежали сушки и печенье.

– Прошу вас, Константин Иванович, угощайтесь, – предложил Андропов, собственноручно разливая чай по чашкам.

– Спасибо, Юрий Владимирович, но я дома уже успел позавтракать, – ответил Бесков. – Но от чая не откажусь – он у вас так ароматно пахнет.

– Это потому что он особенный – женьшеневый, – улыбнулся Андропов. – И, кстати, весьма благотворно сказывается на мужской силе.

Бесков пригубил из чашки напиток и нашел его весьма вкусным. А Андропов, вернувшись на свое место, спросил:

– Вы догадываетесь, зачем я вас к себе пригласил?

– Видимо, не только для того, чтобы угостить чаем – он у вас, кстати, восхитительный. Думаю, речь пойдет о нашем футболе.

– Правильно думаете – о нем родимом. И ваша кандидатура на роль собеседника возникла не случайно: во-первых, кто лучше вас разбирается в предмете разговора, а во-вторых – вы человек честный, поэтому говорить будете начистоту.

– Надеюсь, это будет взаимно, – ставя чашку на блюдце, произнес Бесков.

По губам Андропова пробежала легкая улыбка – начало беседы шефу КГБ явно нравилось.

– По словам генерала Богданова, вы, Константин Иванович, недавно вернулись из очередной инспекционной поездки в глубинку, – продолжил свою речь Андропов. – А всего такого рода деятельностью вы занимаетесь уже ровно год. Отсюда вопрос: какие болячки нашего футбола вы считаете самыми серьезными?

– К сожалению, как здесь, так и в регионах, самая серьезная проблема для нашего футбола – это вмешательство в его деятельность вышестоящих товарищей.

– Вы имеете в виду кого-то конкретно?

– Нет, я говорю об общей картине. Наш футбол давно подпал под пяту большой политики и вязнет в этом болоте все глубже и глубже.

– Постойте, но без поддержки властных структур наш футбол не сможет развиваться, – удивился Андропов.

– Я не против поддержки по спортивной линии – она необходима. Но речь идет о политических игрищах, где футбол всего лишь инструмент в руках политиков.

– Смелое заявление, – покачал головой шеф КГБ.

– Вы же сами предложили разговор начистоту – вот я и стараюсь. К тому же, как я понял, кроме меня вам это никто больше не скажет. А ситуация весьма тревожная. Вы посмотрите, что творится на финише этого сезона – какие подковерные игры ведутся между армянскими и украинскими товарищами в попытке завоевать «золото» чемпионата. А что творилось в прошлом году, когда чемпионом стала «Заря» из Ворошиловграда? Там же все были против всех. Вы только подумайте, до чего дело доходило: высшее украинское руководство по сути объявило войну одному из своих регионов, чтобы его команда не стала чемпионом! А когда этого не произошло, в данный регион была отправлена прокурорская проверка с целью наказать строптивцев.

– Но там действительно были выявлены серьезные нарушения, в том числе и уголовного порядка, – внес свою поправку в рассуждения тренера Андропов.

– Но такого рода нарушения у нас происходят повсеместно. Что, здесь, в Москве, за футбольными клубами не стоят влиятельные люди и не субсидируют их с нарушениями финансовой дисциплины? Да сколько угодно! Или, может, в республиках происходит что-то иначе? Абсолютно то же самое, что было выявлено в Ворошиловграде. Только там людей посадили за решетку, а в других местах тишь да гладь, да божья благодать.

– Значит, это, по-вашему, болевая точка нашего футбола? – спросил Андропов.

– И не только футбола – всей нашей системы, – с жаром воскликнул Бесков. – Ведь футболисты видят, какие подковерные битвы ведут между собой руководители их регионов и невольно перенимают их поведение. За последние несколько лет количество дисциплинарных нарушений во время матчей выросло в геометрической прогрессии. Если десять лет назад драки футболистов друг с другом на поле были редчайшим явлением, то теперь это становится традицией. Да что там футболисты – уже и судей не жалеют. А ведь раньше это было немыслимое дело – поднять руку на судью.

– К сожалению, некоторые наши арбитры сами виноваты в подобных эксцессах, – заметил Андропов. – Например, мне рассказывал Гейдар Алиевич Алиев, что у них на футбольных матчах, если зрители видят, что судья вынес какое-то несправедливое решение, они дружно скандируют одну фамилию: «Андзюлис». Знаете почему?

– Конечно, знаю – этот судья шесть лет назад засудил бакинский «Нефтяник» в полуфинале Кубка СССР. С тех пор его фамилия в Азербайджане стала нарицательной и обслуживать тамошние матчи его уже не приглашают – боятся за его здоровье.

Ретроспекция. 16 сентября 1967 года, четверг, Москва, стадион имени В.И. Ленина, матч ЦСКА – «Нефтяник» (Баку)

В том году бакинские футболисты весьма успешно выступили в регулярном чемпионате СССР, заняв 5-е место (в прошлом году это и вовсе было 3-е место). Поэтому никто не удивился, когда бакинцы одного за другим обыгрывали своих соперников и в матчах Кубка СССР. Как итог: «Нефтяник» вышел в полуфинал, где его соперником стал ЦСКА, который в сезоне-67 выступил неудачно – занял 9-е место, отстав от бакинцев на 6 очков (36 против 42). Весьма неблагоприятно для армейцев сложились оба матча с «Нефтчи»: 1:1 и 0:4. Поэтому большинство специалистов склонялись к тому, что в кубковой игре бакинцы снова окажутся сильнее. Видимо, опасались этого и армейцы, которые решили подключить административный ресурс. Правда, не сразу. Первый матч, который состоялся 15 сентября, не выявил победителя и закончился безрезультативной ничьей – 0:0. Поэтому решающей стала вторая игра, которую судила все та же бригада арбитров из Каунаса во главе с Андзюлисом.

Команды вышли на поле в следующих составах. ЦСКА: Кудасов, Истомин, Шестернев, Багрич, Капличный, Панов, Шулятицкий, Масляев, Федотов, Поликарпов, Дударенко (Щупаков, 55); старший тренер – Всеволод Бобров. «Нефтяник»: Крамаренко, Легкий, Брухтий, Я. Бабаев, Семин, Семиглазов, Туаев, Зейналов (Р. Абдуллаев, 59), Банишевский, Э. Маркаров, Гаджиев, старший тренер – Ахмед Алескеров.

Бобров поставил перед своими подопечными задачу – играть персонально против ведущих игроков из Баку. Истомину был дан приказ нейтрализовать Банишевского, Капличному – Маркарова, Багричу – Туаева. Однако если в первом матче у армейцев это получилось, то вот во втором не очень. Поэтому уже на 15-й минуте Банишевский, вырвавшись из-под опеки, забил головой гол-картинку. Бакинцы бросились поздравлять друг друга, но Андзюлис дал свисток – мяч не засчитан. Почему? Арбитр обнаружил офсайд. Как бакинцы с ним не спорили, судья был непреклонен. А спустя 15 минут ситуация повторилась, но уже у ворот «Нефтяника» и с противоположным результатом. Мяч попал к армейцу Федотову, который с ходу послал его в сетку ворот бакинцев. Линейный арбитр вскинул руку с флажком вверх, фиксируя офсайд, но Андзюлис на это наплевал – гол засчитал.

После этого эпизода гости поняли – их элементарно «сливают». И началась «рубка» – стычки между игроками стали следовать одна за другой. Андзюлис мог бы прекратить этот беспредел, выгнав, к примеру, с поля главных забияк. А он снова поступил по-своему – во втором тайме удалил только «нефтяника» Брухтия. Возмущенные бакинцы бросились к судье, пытаясь воззвать к его совести. Даже их тренер Алекперов не сдержался – выбежал в поле. Этот стихийный митинг длился больше пяти минут. Но итог его был печальным для гостей – Андзюлис свое решение не отменил. Как итог: спустя две минуты после возобновления игры армеец Дударенко получил мяч от Масляева и увеличил разрыв – 2:0.

До конца игры еще было достаточно времени – целых 43 минуты. Однако армейцы закрылись на своей половине и стойко держали оборону. А бакинцы потратили слишком много сил на споры с судьей, да и руки у них опустились после таких демаршей судьи. Поэтому матч они проиграли и выбыли из розыгрыша Кубка СССР. Говорят, в раздевалке после игры чуть ли не все игроки «Нефтяника»… плакали от несправедливого судейства. Их тренер Алекперов чуть позже заявил: «За всю свою футбольную карьеру более необъективного судейства я не встречал». И предъявил обвинения Андзюлису по четырем пунктам: 1. Не засчитал гол Банишевского из-за мнимого офсайда. 2. Федотов забивал, когда боковой судья зафиксировал «вне игры». 3. Ни за что удалил Брухтия. 4. Не пресекал грубую игру армейцев.

Следом за тренером в печати выступил еще один человек – замредактора газеты «Физкультурник Азербайджана» Акшин Азим-Заде. Он написал открытое письмо Андзюлису, где заявил следующее: «…Пользуясь своими правами, следует помнить и о правилах футбола. Неужто Вы не видели, что Истомин раз за разом применял против Банишевского недозволенные приемы? Вы прекрасно знали, что Маркаров вышел на поле лишь благодаря искусству врачей, но Капличного, грубо атаковавшего его чуть ли не ежеминутно, даже не предупредили. И уж если кого-то надо было удалить, то в первую очередь, по-моему, Панова, шипы бутсов которого оставили на голени Семиглазова кровоточащие царапины…

Мною движет не жажда мести, но мне очень хотелось бы услышать о Вашей дисквалификации. Потому что как арбитр Вы проявили полнейшую несостоятельность».

Как потом выяснится, даже патриарх советского футбола Андрей Старостин, встретив после матча в подтрибунном помещении Андзюлиса, высказал ему в лицо свое мнение: дескать, вы повинны в одностороннем судействе. Самое интересное, но сам судья в судейской комнате вынужден был… признать правоту патриарха. Учитывая все это, СТК признала работу Андзюлиса неудовлетворительной и предложила Всесоюзной коллегии судей (ВКС) под председательством Николая Латышева вынести вердикт. Его и вынесли: «ВКС за слабое судейство отстранила К. Андзюлиса от проведения всесоюзных игр до конца года». Однако «Нефтянику» от этого легче не стало – в финал Кубка вышел не он, а ЦСКА. Который, кстати, был там бит 3:0 никем иным, как командой Константина Бескова – динамовцами Москвы.

11 октября 1973 года, четверг, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР, кабинет Юрия Андропова

И теперь, сидя в кабинете Андропова, Бесков вспомнил перипетии того Кубка и получил весомый аргумент в своем споре с шефом КГБ. Впрочем, тот, кажется, и не думал с ним спорить. И в продолжении темы, напомнил:

– Вы и сами, Константин Иванович, три года спустя после бакинцев столкнулись с похожим эпизодом, когда играли «золотой» матч с тем же ЦСКА. Только там, насколько я помню, не судья был виноват, а игроки.

– Именно об этом я и говорю – футболисты, видя во что превращается наш футбол, вынуждены тоже участвовать во всех этих безобразиях, – живо откликнулся на эти слова Андропова его гость. – А ведь мы на всех углах кричим о том, что дружба народов – фундамент наших отношений. Не далее как в декабре прошлого года с большой помпой отметили 50-летие нашего Союза. А что получается на деле? Руководители отдельных республик плетут интриги друг против друга и при этом используют, как инструмент в своих грязных делишках футбольные команды, которые курируют. Стравливают футболистов друг с другом. Если это будет продолжаться и дальше, нашу систему ждут невеселые времена – эта коррозия ее попросту подточит.

– Вы всерьез так считаете? – вскинул брови Андропов.

– А иначе я бы не стал говорить вам все это, – твердо заявил Бесков. – Но мы с вами коммунисты, а в Уставе партии черным по белому записано, что мы обязаны беспощадно вскрывать любые недостатки, тем более, если они касаются принципиальных вещей. Футбол это не только игра, это – барометр нашего общества. В нашем чемпионате высшей лиги представлены семь республик – половина из существующих. Поэтому, глядя на то, как руководители отдельных регионов используют футбол в деле стравливания людей друг с другом, можно себе представить, что может нас ожидать, если это перекинется с футбола на другие сферы нашей жизни.

– А может, мы это для того и делаем, чтобы не перекинулось? – спросил Андропов.

И поймав вопросительный взгляд своего собеседника, пояснил:

– Пусть лучше наши политики воюют друг с другом на футбольных полях, чем в политических баталиях. Это своего рода отдушина.

– Вы всерьез считаете, что таким образом можно избежать вселенского пожара? – нашелся, наконец, что сказать Бесков. – Но это же наивно!

– Вы слишком пессимистично настроены, Константин Иванович, – покачал головой Андропов, но в его голосе собеседник не услышал большой уверенности.

И Бесков не ошибся. Андропов и сам много думал над этим и в целом был согласен с выводами тренера. Другое дело, он не имел возможностей изменить ход событий. Ведь КГБ был мечом в руках партии и не был уполномочен жестко пресекать негативные тенденции внутри нее, лишенный этих полномочий после смерти Сталина. Единственное, что осталось у Комитета – периодически наводить порядок в отдельных регионах, убирая тех руководителей, кто слишком «зарывался». Изменить систему КГБ не мог – здесь нужна была воля высшего руководства, а оно-то как раз этого и не хотело, имея свою выгоду от клановых разборок. Поэтому тот же Щербицкий был нужен Москве, как противовес, например, Рашидову или Кунаеву, а последние – как противовес Шеварднадзе или Кочиняну. И футбольные «разборки» действительно были частью этой стратегии – в Москве считали, что пусть лучше они враждуют на ниве футбола, чем на поприще большой политики. Хотя сегодняшняя речь Бескова ясно указывало на то, что в низах общества уже складывается мнение о том, что одним футболом эта вражда не закончится. Что рано или поздно все это перекинется и дальше, создав большой пожар по всей стране. Но что мог изменить в этой ситуации Андропов? Ничего. Поэтому единственной целью его сегодняшнего вызова Бескова было желание подключить этого принципиального человека к своим операциям против отдельных зарвавшихся руководителей, которые создали подпольный тотализатор и начали сращиваться с представителями уголовной преступности. На большее шефа КГБ никто не уполномочивал.

– Собственно, зная о вашей принципиальной позиции, я, Константин Иванович, и пригласил вас сегодня сюда, – начал свою речь Андропов, едва его собеседник умолк. – Мы хотим использовать ваши знания и талант на благо того дела, о котором вы только что говорили. Мы должны навести порядок в нашем футболе – освободить его от нечистых на руку дельцов. Я понимаю, что эта задача не одного дня, но, как говорится, лучше начать поздно, чем не начать никогда. Вы согласны участвовать в этом деле?

– Но вы не объяснили мне, что именно вы под этим подразумеваете? – пожал плечами Бесков. – Вы что, берете меня в штат своего ведомства?

– Боже упаси! – улыбнулся Андропов. – Вы останетесь тем, кем были – тренером. Но только уже не в инспекторском управлении, а пойдя на повышение. Мы хотим ходатайствовать о назначении вас старшим тренером нашей первой сборной, которой предстоит попасть на чемпионат Европы.

– А чемпионат мира уже не в счет?

– С ним ситуация тревожная и вы сами знаете почему. К тому же, мы хотим ввести вас в руководство нового тренерского совета, который мы сформируем в союзном Спорткомитете.

– Но ведь есть уже такой совет в Федерации футбола?

– Он не справляется со своими обязанностями.

– А какова будет цель у этого нового тренерского совета?

– Сдерживать натиск украинского лобби.

– Но этот натиск обусловлен известно чем – большим представительством в наших высших руководящих эшелонах выходцев с Украины.

– Это наша забота, Константин Иванович. А ваша цель – помогать нам в высших футбольных кругах. В том числе и в деле борьбы с делячеством. Вы ведь были одним из первых, кто вслух выступил против договорных матчей.

Андропов имел в виду выступление Бескова на страницах газеты «Советский спорт» от 24 ноября 1968 года, где тренер заявил следующее: «Я не могу привести точных фактов и доказательств, но впечатление складывается такое, что в конце сезона некоторые результаты матчей чемпионата были достигнуты благодаря «договорным» началам. К чему придет наш футбол, если такую тактику не пресекут вовремя?» С тех пор минуло ровно пять лет, но эта проблема не только не исчезла, а встала на промышленную основу. Поэтому слова Андропова Бесков встретил со скепсисом. И это не укрылось от внимания хозяина кабинета.

– Что-то я не вижу в ваших глазах особенного блеска, показывающего, что вы готовы участвовать в очищении нашего футбола, – заметил Андропов.

– Я полагаю, что и вы сами мало в это верите, – ответил Бесков. – В феврале прошлого года вышло постановление ЦК КПСС «О нездоровых явлениях в футболе», но что сделано практически? Расформировали команду низшего дивизиона – липецкий «Металлург» – вот и весь результат. А все высокопоставленные деятели, уличенные в финансовых нарушениях, получили выговоры по партийной линии или, в худшем случае, были перемещены на другие руководящие должности. А ведь это постановление могло дать толчок тому самому очищению нашего футбола, о котором вы говорите. Смогли же это сделать немцы в своей бундеслиге.

Бесков имел в виду скандал, который разразился в ФРГ два года назад, когда сразу два клуба – «Киккерс» (Оффенбах) и «Арминия» (Билефельд) – были уличены в том, что занимались куплей-продажей матчей через игроков. В итоге оба клуба исключили из бундеслиги, 53 футболиста были дисквалифицированы.

– Мы тоже постараемся довести дело до реальных наказаний, – пообещал Андропов. – Вы что-нибудь слышали про подпольный футбольный тотализатор?

– Кто же о нем не слышал? – искренне удивился Бесков. – Однако ни один из его участников за руку пока не схвачен.

– На этот раз мы хотим это сделать. Поэтому хочу спросить вас начистоту: вам, как тренеру, известно, что кто-то из ваших коллег участвует в этом тотализаторе?

– Отвечу честно – не известно. Хотя я подозреваю, что таковые могут быть. Впрочем, в их число могут входить и другие футбольные люди – например, отдельные игроки, администраторы команд, а также спортивные чиновники. Уж больно велик соблазн заработать легкие деньги, участвуя в махинациях с результатами матчей. И вся эта грязь началась относительно недавно – каких-нибудь семь-восемь лет назад, о чем я, кстати, неоднократно говорил с высоких трибун, а также в печати. Все это говорит о том, что наш футбол все сильнее втягивается в полосу системного кризиса, из которого ему будет все труднее выбираться.

– А что вы подразумеваете под словом системный?

– Я имею в виду то, что если у нас и дальше будут продолжать назначать чемпионов, как иной раз назначают передовиков производства, то эта показуха перекроет выход нашему футболу на международную арену. Липовые победы дома нельзя будет экспортировать. Например, в прошлом году чемпионом у нас стала ворошиловградская «Заря». И что – помогло это нам в еврокубках или в играх сборной? Нисколечко. Ни игроков достойных «Заря» в сборную не делегировала, ни в кубковых матчах не блещет.

– Позвольте, но «Заря» неделю назад прошла 1/16 финала Кубка чемпионов? – удивился Андропов.

– А кого она там прошла – кипрский «Апоэль», с трудом обыграв его по? Помяните мое слово, со «Спартаком» из Трнавы с таким футболом ловить нечего. Это чемпион Чехословакии, причем золотой медалист последних трех лет. Поэтому в 1/8 финала у «Спартака» больше шансов, чем у нашей «Зари». Та же ситуация была два года назад и с львовскими «Карпатами», которые выиграли у нас Кубок СССР, но в Кубке обладателей кубков проиграли румынскому «Стяуа» уже в 1/16 финала.

– Намекаете на то, что клубы с Украины становятся победителями наших турниров несправедливо?

– Украинские клубы помогают друг другу очками в первенстве СССР, развращая этим и остальные клубы. А когда дело доходит до честной игры на международной арене, то эти липовые очки выходят боком не только украинским командам, а всему советскому футболу. Надо с этим кончать пока не поздно. Вот и подпольный тотализатор возник у нас не случайно. Если есть возможность «химичить» внутри чемпионата, то всегда найдутся деятели, которые захотят погреть на этом руки. И хорошо, что ваше ведомство, наконец, обратило на это внимание.

– Я не хочу вас заранее обнадеживать, поскольку борьба впереди предстоит нешуточная и победителя в ней назвать трудно. Но начать это дело необходимо, чтобы оздоровить наш футбол, который вы справедливо назвали барометром нашего общества. И я согласен с вами в той части, что если не навести в нем порядок сейчас, то потом может быть поздно – это перекинется на всю нашу систему. Ведь договорные матчи – это та же коррупция, только в иной интерпретации. И люди, которые в этом участвуют, разлагают наше общество.

Слушая эту речь, Бесков поймал себя на мысли, что не всем словам шефа КГБ стоит доверять. Но не это было важным. Тренер вступил уже в шестой десяток лет и был достаточно искушенным человеком. Политику он считал делом грязным и был твердо убежден в том, что футболу она приносит больше вреда, чем пользы. Но он понимал, что изменить это положение невозможно – футбол в СССР был приговорен быть инструментом политических игрищ. Но можно было хотя бы попытаться приструнить отдельных ретивых политиков, которые слишком активно манипулировали футболом в угоду своим политическим или личным интересам. Однако одному бороться с этим Бескову было не под силу. Другое дело – с Андроповым. Тот, конечно, не говорил всей правды, имея какие-то свои интересы в этом деле. Но для Бескова не это было главным. Он подумал: почему бы не воспользоваться услугами шефа КГБ, который, кажется, считал своими врагами тех же людей, что и Бесков. Короче, в этом вопросе интересы тренера и чекиста полностью совпали.

11 октября 1973 года, четверг, Москва, больница на улице Лобачевского

Оленюк легко вбежал на второй этаж больницы, куда вчера во время футбольного матча привезли его киевскую знакомую Нонну. Она получила проникающее ранение ножом в область сердца и была доставлена в ближайшую от стадиона клинику на улице Лобачевского. Практически сразу ее уложили на операционный стол и врачи колдовали над ней около четырех часов. Оленюк узнал об этом поздно ночью, когда их самолет был возвращен обратно в Москву и Игнатов, встречая друга в аэропорту Внуково, сообщил ему эту нерадостную новость. И вот сегодня утром Оленюк примчался в больницу, чтобы навестить Нонну. Однако врач, оперировавший женщину, сообщил сыщику, что его пациентке сейчас нужно только одно – покой и только покой.

– Она чудом осталась жива – лезвие прошло в миллиметре от сердца, – сообщил врач усталым голосом. – Она сейчас спит и этот сон будет длиться не один час. Так что запаситесь терпением.

– Но ей уже ничто не угрожает? – с надеждой в голосе спросил Оленюк.

Врач посмотрел ему в глаза и ответил честно:

– В старину в таких случаях обычно говорили: все в руках господа. Но мы сделали все, что было в наших силах.

– А можно я хотя бы мельком на нее взгляну? – попросил сыщик у доктора.

Как ни странно, но врач не стал возражать против этого, лишь предупредив, что эти смотрины будут на расстоянии – сыщику не разрешат войти в палату, предоставив возможность взглянуть на пациентку через порог больничной палаты. Но Оленюк и этому был рад. Он испытывал огромное чувство вины перед этой женщиной, которую втянул в дело, едва не закончившееся для нее печально. Впрочем, судя по словам врача, трагический исход еще никто не отменял.

Самое интересное, но в этой же больнице, но этажом выше, лежал еще один фигурант вчерашних событий – человек, нож которого едва не убил Нонну. Это был Моченый, которого другая бригада реаниматоров тоже вытащила буквально с того света, оперируя его чуть больше трех часов. И когда после операции Игнатов поинтересовался у врача, что все-таки случилось с этим пациентом, который по-прежнему был без сознания, эскулап лишь пожал плечами:

– Судя по всему, он чем-то отравился – каким-то ядом. Мы нашли его остатки в организме и отдали в лабораторию на экспертизу – так что ответ будет, но не скоро.

– Но если это был яд, почему он его не убил? – продолжал интересоваться Игнатов.

– В организме больного мы также нашли остатки сильного антибиотика, который, судя по всему, способствовал некоторой нейтрализации яда. Помочь могло еще и то, что доза этой отравы могла быть недостаточной для смертельного отравления.

И тут Игнатов вспомнил последние слова Моченого, перед тем, как тот потерял сознание: «Карпыч, сука!». «Уж не Зольского ли он проклинал – того ведь по отчеству зовут Карповичем?», – думал про себя Игнатов, покидая больницу, чтобы отправиться во Внуково встречать Оленюка.

11 октября 1973 года, четверг, Москва, улица Станиславского

Зампред главы Спорткомитета СССР Глеб Смородин вышел из подъезда дома на улице Станиславского в прекрасном настроении. Он любил в разгар трудового дня выкроить часок-другой и приехать сюда, чтобы расслабиться и снять напряжение. И делал он это вот уже около двух месяцев в квартире № 54 в доме, окна которого выходили на улицу, носившую имя великого театрального реформатора. Кроме этого, прекрасному настроению Смородина способствовал документ, который он получил сегодня утром из регионального общества «Динамо» – это была анонимка на Константина Бескова, уличающего его в неблаговидных делах во время его последней поездки по регионам. Этой бумаге Смородин собирался дать ход уже сегодня, передав ее в партком Спорткомитета. Собственно, он бы сделал это и раньше, утром, но секретаря парткома на месте не оказалось, поэтому пришлось перенести это дело на вторую половину дня, когда секретарь должен был вернуться в Скатертный переулок. Вот с такими благодушными мыслями Смородин и вышел на улицу и направился к своей «Волге», притулившейся у тротуара неподалеку.

Открыв дверцу, он бросил портфель-дипломат на переднее сиденье рядом с собой и собирался уже тронуть машину с места, когда противоположная от него передняя дверца внезапно открылась и в салон плюхнулся незнакомый мужчина в коричневом демисезонном плаще с поднятым воротником.

– Вы кто такой, гражданин? – сурово спросил Смородин у незнакомца.

Вместо ответа тот раскрыл перед его лицом красную «корочку» сотрудника КГБ.

– Майор госбезопасности Агеев Валентин Алексеевич. А вы Смородин Глеб Андреевич?

– Да, а в чем, собственно, дело? – уже без всяких суровых ноток в голосе произнес чиновник.

– Дело в вас, гражданин Смородин. Вернее, в том образе жизни, который вы ведете.

– А какой образ жизни я веду?

– Аморальный – не соответствующий нашему социалистическому строю.

– Да что вы себе позволяете? – вновь попытался вернуть себе суровость Смородин.

– Позволяю себе не я, а вы, гражданин Смородин. В рабочее время вы занимаетесь тем, что даже я, человек много в этой жизни повидавший, не могу произнести вслух – у меня язык не поворачивается. Поэтому я лучше вам это покажу.

Произнеся это, чекист достал из портфеля, который он все это время держал у себя на коленях, большой белый конверт и протянул собеседнику.

– Полюбуйтесь, пожалуйста, его содержимым.

Смородин осторожно открыл конверт и заглянул внутрь – там лежали фотографии. Вытащив одну из них, чиновник буквально потерял дар речи – на ней был изображен он сам, собственной персоной, но абсолютно обнаженный, а рядом с ним в постели лежал молодой человек в таком же неглиже из той самой 54-й квартиры, которую Смородин недавно покинул.

Взглянув на вытянувшееся лицо чиновника, чекист заметил:

– Вот видите, даже у вас нету слов, чтобы описать это безобразие. А представляете, как должны будут комментировать эти фото ваши коллеги из Спорткомитета?

– Это что – шантаж? – выдавил, наконец, из себя Смородин. – Вы не имеете права так себя со мной вести – я ответственный работник, я…

– …член партии, член парткома, депутат Моссовета и так далее и тому подобное, – продолжил за чиновника его речь чекист. – Поэтому тем более не имеете права заниматься тем, что изображено на этих снимках. Ведь это же 121-я статья нашего УК – мужеложество. Карается сроком на пять лет.

– Значит, вы следили за нами?

– Работа у нас такая, – развел руками Агеев.

– Выслеживать и вынюхивать – вот чем, оказывается, занимается ведомство, должное охранять государственную безопасность?

– Именно так, гражданин Смородин, – кивнул головой чекист. – Вы высокопоставленный чиновник, который имеет извращенные наклонности. А кто даст гарантию, что вас на них не поймают западные спецслужбы? Вы, кстати, уверены в вашем партнере?

– Он всего лишь молодой актер ТЮЗа.

– Которого вы дерете, извиняюсь, как Сидорову козу, марая тем самым звание члена КПСС. Вы портите нам молодежь, гражданин Смородин.

– Да этот актеришка сам кого хочешь испортит! – взвился Смородин.

– Может быть, но он не член партии и даже не комсомолец. Он всего лишь актеришко, как вы выразились, а вы зампред Спорткомитета СССР. Есть разница?

– Что вы от меня хотите? – после небольшой паузы, спросил Смородин голосом полным смирения.

– Другие фотографии смотреть не будете? Тогда верните мне их, пожалуйста, – попросил Агеев.

Спрятав конверт в портфель, он придвинулся к собеседнику и спросил:

– Вы должны были получить анонимку на Константина Бескова – вы ее получили?

– Да, сегодня утром.

– Отдайте ее мне, – попросил Агеев.

Смородин открыл дипломат и безропотно передал документ чекисту.

– Запомните: вы ничего не получали, – пряча анонимку в портфель, произнес Агеев. – И вообще, не мешайте работать прекрасному тренеру и человеку Бескову. Он нужным делом занимается, в то время, как вы… – Агеев не стал продолжать свою речь, оборвав ее на полуслове.

– Что мне теперь делать? – спросил Смородин.

– Работать там, где вы работаете. Сюда тоже можете заходить, если, конечно, захотите после того, что сегодня узнали. И главное – вы должны дать подписку о негласном сотрудничестве с нами.

– Прямо здесь? – удивился Смородин.

– Нет, придете завтра в нашу приемную на Кузнецком мосту и вас свяжут со мной. Я расскажу вам, что от вас будет требоваться в свете нашего сотрудничества. А пока разрешите откланяться.

И Агеев взялся за ручку дверцы, собираясь покинуть салон автомобиля. Но в последнюю секунду он внезапно вновь повернул голову к Смородину:

– Еще один вопрос, Глеб Андреевич. Неужели это так приятно – драть мужчину?

– Хотите попробовать? – вскинул брови Смородин.

– Боже упаси! Просто вокруг столько красивых женщин с пышными формами…

– У меня есть жена, – сообщил Смородин.

– Значит, ее одной вам не хватает?

– Считайте, что так – скучно.

– Эти слова я уже слышал от одного диссидента. Он мне заявил, что скучно становится людям жить при развитом социализме. Вот они и пускаются во все тяжкие.

– Этот диссидент не далек от истины. Человек ведь по сути своей животное и живет инстинктами.

– А как же слова Горького: человек – это звучит гордо? Нет, все-таки правильно, что мы вас прищучили. Если таким людям, как вы, дать волю, вы ведь здесь такое устроите – волосы встанут дыбом. Так что завтра жду вас у себя – будем сообща бороться с вашей скукой.

И Агеев, наконец, выбрался из автомобиля.

11 октября 1973 года, четверг, Москва, Пушкинская улица, 15, Прокуратура СССР

Зольский сидел в кабинете старшего следователя прокуратуры Ивана Заслонова и читал показания врача киевского «Динамо» Мирона Собко. Тот в своих показаниях не отрицал знакомства с уголовником Корнеем Капустиным по кличке Моченый, но озвучил именно ту версию, которую ему придумал Зольский на случай возможного ареста. Суть этой версии была проста. Собко сообщил, что убийство Лазаря Луцкого спланировал и осуществил Капустин, а Собко с Зольским ничего об этом не знали – они рассчитывали на то, что Капустин лишь попугает массажиста, но ни в коем случае не убьет. А когда убийство все же произошло, то Собко с Зольским, боявшиеся Моченого, попросту испугались за свои жизни и решили молчать.

Читая теперь эти показания, Зольский воздавал должное своему киевскому подельнику – тот вспомнил его наставления и главным в их треугольнике выставлял Моченого.

Когда Зольский дочитал до конца показания Собко и вернул их следователю, тот, дымя сигаретой, произнес:

– Как-то не вяжется, гражданин Зольский, что уголовник был у вас за главного.

– Вы просто не видели этого человека, – ответил Зольский. – Я когда-то по дурости перетащил его с Урала в Москву, ведать не ведая, что он из себя представляет.

– А зачем он вам здесь понадобился? – вступил в разговор мужчина, который сидел в углу кабинета и все это время внимательно наблюдал за Зольским.

Это был следователь КГБ Андрей Шестаков, который должен был вести Зольского по делу о подпольном тотализаторе.

– Он был мне нужен для выполнения мелких поручений. Но постепенно заматерел и по сути взял меня за горло. Да вы сами у него об этом спросите – он-то что говорит?

Зольский специально задал этот вопрос, пытаясь по реакции своих собеседников выяснить о судьбе Моченого.

– Не беспокойтесь, мы его обязательно спросим, а пока хотим услышать ваши показания, – ответил Шестаков, чем сильно порадовал Зольского.

По этому ответу он догадался, что спрашивать следователям некого – Моченый отдал богу душу. Поэтому можно было смело валить все на покойника.

– Именно Моченый втянул меня в этот подпольный тотализатор, посулив хорошие деньги за любую информацию о результатах футбольных матчей, – продолжил свой рассказ Зольский. – Ну, я по простоте душевной, и согласился. Я же не знал, чем это обернется. Что этот упырь начнет людей убивать.

– Вы имеете в виду Луцкого? – спросил Капустин.

– А кого же еще? Тот захотел порвать с Моченым и позвонил мне – чтобы я передал ему об этом. И этот душегуб отправился в Киев лично разбираться с массажистом. Я, когда узнал о его гибели, был просто в ужасе. И, честно скажу, испугался. Ведь этот уголовник мог и меня точно так же на тот свет отправить. Поэтому я вынужден был выполнять его приказы.

– А что случилось с товарищем Пустовилом? – задал новый вопрос Шестаков.

– Как что – его тоже убил Моченый, – живо откликнулся на этот вопрос Зольский. – Он как раз был у меня дома, когда мне позвонил тот милиционер, что задержал Пустовила на вокзале. Ну, я, ничего не подозревая, и рассказал Моченому про эту историю: дескать, задержали мужика ни за что ни про что с большой суммой денег, что он привез в Москву из Федерации футбола Украины. А этот упырь, видимо, намотал мой рассказ себе на ус. И отправился в гостиницу, где убил Пустовила и забрал его деньги.

– А откуда он узнал, где остановился Пустовил? – спросил Капустин.

– Элементарно – он пару раз в его прошлые приезды сюда возил по Москве на моей «Волге». Видимо, тогда и запомнил.

– А как вы узнали, что именно Моченый убил Пустовила – он сам вам об этом сказал? – продолжал свой допрос Капустин.

– Да, на следующий день позвонил и сообщил. И еще пообещал три тысячи за то, что это я, мол, помог ему на Пустовила выйти. Но разве я мог знать, чем это обернется?

И Зольский закрыл лицо руками, изображая крайнюю степень раскаяния. Здесь он специально выставил себя виновным, пусть и косвенно, в смерти Пустовила, чтобы у следователей не сложилось впечатление, что он во всем выгораживает себя и валит все на Моченого. Такая позиция могла вызвать подозрения.

– А куда вы ездили вчера во второй половине дня? – вновь вступил в разговор Шестаков.

Зольский насторожился, пытаясь понять, что известно о его вчерашних контактах следователям. После чего ответил:

– Сначала я заехал в чебуречную «Ландыш» в Измайлово, а потом встречался с Моченым на Лужнецкой набережной.

– Что вам надо было в чебуречной? – спросил Шестаков. – Только не говорите, что там вкусные чебуреки – в зале вас не было.

– Но там действительно отличные чебуреки, – развел руками Зольский. – Только не в зале – повар мне делает чебуреки по заказу. Вот их я и уплетал в служебной комнате.

– Один уплетали?

– Нет, с одним из работников чебуречной – его зовут Михаил. Меня с ним Моченый познакомил – они, кажется, давно знакомы.

– А такое прозвище, как Могол, вам ни о чем не говорит?

Зольский на несколько секунд ушел в себя, делая вид, что он пытается вспомнить человека с таким прозвищем. После чего ответил:

– Нет, никакого Могола я не знаю. А тот человек, с которым мы уплетали чебуреки, всегда представлялся мне Михаилом.

– Ну, хорошо, а зачем вы встречались с Моченым перед финальной игрой?

– Как зачем – он же обещал мне три тысячи за то, что я, сам не ведая того, помог выйти ему на Пустовила. Но денег мне он не отдал, пообещав сделать это после матча. Да вы сами у него обо всем спросите. Впрочем, этот гад человек ушлый – его голыми руками за горло не возьмешь.

– А кого из участников тотализатора вы знаете? – после небольшой паузы задал очередной вопрос Шестаков.

– Моченого знаю, Мирона Собко, режиссера МХАТа Зеркалова. Вот, пожалуй, и все.

– А помощник министра спорта Сергей Махалов разве не входит в этот круг?

– Да что вы, как можно? – всплеснул руками Зольский. – Это всеми уважаемый человек. Нас с ним связывают чисто дружеские отношения.

– А деловые?

– И деловые тоже – по линии спорта, естественно. А еще… – и Зольский потупил очи долу, – мы с ним иногда обмениваемся видеокассетами эротического содержания. Каюсь, товарищи следователи, что имею такое пристрастие, недостойное члена партии, но ничего не могу с собой поделать.

Здесь Зольский снова решил разыграть спектакль – уличить себя в недостойном увлечении. Он знал, что самое страшное, что ему за это может быть – порицание по партийной линии и не больше. А что касается Махалова, то его за столь невинную шалость вообще никто тронуть не мог – у него были надежные тылы в лице супруги и самого министра.

– Ну, хорошо, на сегодня хватит, – произнес Заслонов и нажал на кнопку «стоп» в магнитофоне, под который велся допрос.

Спустя минуту, когда Зольского увели, Заслонов, дымя сигаретой спросил у Шестакова:

– Что скажете, Андрей Леонидович?

– Хитер зараза – не подкопаешься, – усмехнулся Шестаков. – Хороший актер в нем пропадает, но в деталях переигрывает. Но взять его за жабры мы всегда успеем. Главное для нас сейчас – оставить его на свободе, чтобы не оборвалась цепочка в тотализаторе.

– Но он же сдает только мелкую сошку?

– Припрем к стене, сдаст и всех остальных. Такие люди только с виду храбрятся, а внутри трусливее зайца.

– А не боитесь, что он сбежит?

– Куда он денется с подводной лодки? – улыбнулся Шестаков. – Нет, в нем я уверен – будет работать на нас, как миленький. Понимает, что иначе мы его под «вышку» подведем.

11 октября 1973 года, четверг, Чили, штаб-квартира СИФА

Когда Рафаэль Канто приехал на службу, его тут же вызвал к себе шеф – полковник Эдгар Себальос Хонес. Войдя в кабинет, лейтенант застал там еще одного человека, которого до этого никогда не видел – сухопарого мужчину в штатском. Полковник представил его как помощника самого генерала Пиночета. Звали гостя Алехандро Рамирес.

– Хочу выразить вам благодарность от генерала Пиночета и себя лично, – протягивая руку лейтенанту, произнес гость.

– Спасибо, но за что? – спросил Канто, пожимая протянутую ему руку.

– За вчерашнюю операцию.

– Но она закончилась ничем, – напомнил гостю результат осады дома Молина лейтенант.

– Именно это нам и было нужно, – внезапно сообщил Рамирес, усаживаясь в кресло напротив Канто.

Закурив сигару, Рамирес взмахом ладони разогнал от лица дым, и продолжил:

– Полковник Себальос характеризовал вас, лейтенант, как преданного нашему делу человека. Поэтому я буду с вами откровенным. Вы ведь в курсе того, что Молина готовит покушение на советского лидера? Так вот, эта акция нам крайне выгодна с политической точки зрения. Теперь вы понимаете, почему мы дали вам такой приказ?

– Теперь понимаю, – кивнул головой Канто.

– Вот и прекрасно. Теперь вопрос по существу: нас интересует имя человека, который должен выполнить приказ Молина о ликвидации советского лидера. Возможно его установить силами вашего подразделения или вам нужна помощь?

– Я думаю, что расширение числа участников этих поисков грозит утечкой информации, – ответил Канто.

– Но мы должны располагать данными на этого человека как можно скорее. Ведь от этого зависит, сможет ли он благополучно покинуть Чили. Это, во-первых. А во-вторых – мы хотим негласно управлять его действиями за пределами нашей страны.

– Кажется, кое-что я уже узнал, сеньор Рамирес, – сообщил Канто. – Вчера, проводя осмотр дома Молина, я обнаружил в его столе несколько афиш, на которой Ассоциация поляков в Чили в разное время приглашала всех желающих на боксерские поединки с участием одного поляка – Анджея Кравчика. Учитывая то, что, по словам «мириста» Антонио Антекера, содержащегося на «Вилла Гримальди», в роли наемного убийцы должен выступить иностранец, я предположил, что это может быть поляк.

– Но эти афиши еще ни о чем не говорят, – подал голос Себальос.

– Я тоже сначала так подумал, – кивнул головой Канто. – Но вчера вечером решил на всякий случай навести предварительные справки об этом поляке. И выяснил, что они с матерью приехали в Чили вскоре после Второй мировой войны, спасаясь от коммунистов. А глава их семейства сгинул по вине Советов в местечке Катынь – там были расстреляны несколько тысяч польских офицеров. Суммируя сейчас ту информацию, что мне рассказали вы, сеньор Рамирес, я не исключаю вероятности того, что Кравчик – именно тот человек, который нужен Молина для его акции по устранению советского генсека.

– Да вы превосходный сыщик, лейтенант! – воскликнул Рамирес, разводя руки в стороны. – И вполне заслужили того, чтобы вас повысили в очередном звании. Верно, полковник?

Себальос в ответ рассмеялся, что означало – он согласен хоть сегодня подать документы на присвоение лейтенанту Канто очередного офицерского звания.

12 октября 1973 года, пятница, Ереван, площадь Ленина

Ашот Гюзалян вышел из дома в два часа ночи, когда вся его родня спала мертвецким сном. Ереван в эти часы тоже спал, хотя вчера в это же самое время весь город стоял на ушах. После победы «Арарата» в Москве столица Армении гуляла напропалую всю ночь. Практически все улицы города были заполнены ликующим народом, который провозглашал здравицы в честь своих футболистов, а также во славу всей Армении. В небо взлетали петарды и осветительные ракеты, были перекрыты дороги и транспорт (в том числе и городской) пропускался только после сигналов в честь победы «Арарата». Машины кружили по центральной площади имени Ленина, заглушая ревом клаксонов хрустальное журчание музыкального фонтана. По словам очевидцев, вино лилось, как вода в фонтане, все были друзьями друг другу, все пели и танцевали – короче, веселье было всеобщее. На некоторых стенах домов чьи-то руки начертали имена героев этой победы: «Симонян, Иштоян, Маркаров».

Эта же надпись появилась и напротив дома, где жил Ашот, что и подвигло его на сегодняшнюю ночную вылазку. Он задумал пойти дальше всех – прославить свое имя, поставив его рядом с героями вчерашнего кубкового матча. Его план был настолько дерзок и фантастичен, что даже вызвал оторопь у единственного человека, с которым Ашот поделился своей задумкой – у Вардана, сына известного скульптора Армении Ерванда Арамяна.

– Ты с ума сошел! – схватился за голову Вардан. – Нас посадят!

– Если ты не разболтаешь про мою идею, то никто нас не найдет, – уверял приятеля Ашот. – Весь город будет спать как убитый после сегодняшней бурной ночи. Нам понадобится всего лишь пара часов, чтобы провернуть это дело и вернуться домой. Зато утром весь город, да что там город – вся Армения – будут любоваться нашим художеством. Или ты не хочешь воздать должное нашим героям-футболистам?

– Мы с тобой всю ночь этим занимались, – напомнил другу о вчерашних празднествах Вардан.

– Дурень, мы были лишь статистами на этом празднике. А теперь я предлагаю тебе стать главными его участниками. Есть разница?

– Я отдаю должное твоей выдумке, но, может, ты сделаешь это один? – продолжал сомневаться сын скульптора.

– Одному мне не справится. Надо ведь будет донести, а потом поднять наверх переносную лестницу, а она штука тяжелая.

Спорить с этим аргументом было бессмысленно, поэтому Вардан вынужден был согласиться. Речь шла о металлической раздвижной лестнице, которую отец Вардана использовал, когда работал над крупными памятниками. С ее помощью можно было добраться до самых верхних участков скульптур. То же самое собирался проделать сегодня ночью и Ашот Гюзалян.

Выйдя из подъезда, он свернул за угол и увидел на противоположной стороне улицы одинокую фигуру – это был Вардан. Спустя пять минут они уже были в мастерской его отца, где забрали лестницу, предварительно разобрав ее на две части, чтобы было удобно нести. Кроме этого, они прихватили и маленькое пластиковое ведерко, наполовину наполненное белой краской, а также малярную кисть. Теперь их путь лежал на центральную площадь города – имени Ленина. Идти до нее было недалеко – около десяти минут.

Друзья шли по пустынным улицам, не рискуя кого-нибудь встретить. Даже милиционеры теперь отсыпались, поскольку всю вчерашнюю ночь вынуждены были нести дежурство в усиленном режиме. Правда, всем было понятно, что это лишняя предосторожность – в те часы, когда вся Армения праздновала победу «Арарата» во всей республике не произошло ни одного не то чтобы преступления, но даже мелкого правонарушения.

Друзья пришли на площадь со стороны сквера. Теперь им предстояло преодолеть несколько десятков метров голого пространства, отделявших сквер от величественного памятника Ленину из красной меди, который украшал площадь его же имени. Это был один из самых больших монументов вождю мирового пролетариата не только в СССР, но и в мире. Он был воздвигнут здесь в 1940 году по проекту скульптора С. Меркурова. Высота памятника составляла 19,5 метра, из которых 12 метров был постамент, а все остальное – фигура вождя, выполненная в полный рост. Ленин был в пиджаке, без головного убора, левая рука у него была выдвинута вперед, а в правой зажата газета. Вождь смотрел вперед, на 200-метровую площадь, простиравшуюся перед ним. Внизу, под памятником, возвышались трибуны на 300 человек – это было место, где во время праздников обычно стояло все республиканское руководство. Правда, вчера, во время торжеств по поводу победы «Арарата», руководители Армении на трибуну не поднимались, хотя почти вся площадь была запружена ликующим народом.

Убедившись в том, что площадь пуста и поблизости нет ни одного постового милиционера, друзья бегом преодолели те несколько десятков метров, что отделяли их от памятника. Они остановились у массивных дверей, которые вели внутрь кубического цоколя, где был расположен вестибюль центральной трибуны. На двери висел большой замок, который представлял из себя серьезное препятствие для любого другого, но только не для Ашота. Прислонив лестницу к стене, он извлек из кармана набор отмычек и в течение нескольких минут выбрал нужную – ту, с помощью которой он легко открыл замок. Спустя минуту друзья были уже внутри цоколя, откуда наверх, к монументу, вела лестница. Первым на нее полез Ашот, предварительно повесив себе на плечо одну из частей переносной лестницы, а в руку взяв ведерко с краской. Следом за ним стал подниматься и Вардан, на плече которого тоже висела другая часть лестницы, а из брючного кармана торчала малярная кисть. Так, не спеша, они поднялись до самого потолка цоколя, где находился большой люк. Он открывался гораздо легче, чем дверь – вместо замка на нем была всего лишь задвижка. Правда она уже успела заржаветь, поэтому Ашоту пришлось приложить некоторые усилия, чтобы, наконец, отодвинуть ее в сторону. После чего он выбрался наверх – под самые ноги величественного монумента. Следом за ним туда же вылез и Вардан.

– Ты смотри, какая красота! – восхищенно воскликнул Ашот, озираясь вокруг.

В свете ночных фонарей перед ними действительно открылось потрясающее зрелище. Кроме ближайших зданий – Дома правительства, треста «Арарат» и Армпромсовета, были видны силуэты зданий, находившиеся далеко за пределами площади.

– Смотри не упади от восторга, – предупредил друга Вардан.

– Ни в коем случае – мы ведь не для этого сюда пришли, – ответил Ашот.

После чего он положил руку на медную брючину вождя и, задрав голову вверх, произнес:

– Прости, Ильич, но мы тебя побеспокоим. Надеюсь, не обидишься на нас – ты ведь армянский Ленин и, значит, тоже должен болеть за «Арарат».

В это время Вардан тронул приятеля за рукав и указал ему вниз. Там, на углу у Дома правительства маячила одинокая фигура милиционера, который, засунув руки в карманы плаща, медленно ходил взад-вперед. Голова у него была опущена, поэтому он не мог видеть того, что творится на монументе. Впрочем, он туда и не смотрел, поскольку и в мыслях не держал, что там может происходить нечто из рук вон выходящее.

Друзья споро соединили две части лестницы и стали осторожно ее поднимать. Вскоре конец лестницы уткнулся как раз в поясницу вождя. С учетом того, что рост у Ашота был выше среднего, получалось, что он вполне мог достать до середины ленинской спины. Зажав в зубах ручку пластикового ведерка, Аревик вместе с ним стал осторожно подниматься наверх. Спустя пару минут он уже достиг конца лестницы и, достав из кармана кисть, стал макать ее в ведерко. Затем началось то, ради чего оба приятеля сюда и пришли – Ашот принялся старательно выводить на широкой спине вождя цифру восемь. Это был номер, под которым играл Левон Иштоян – футболист ереванского «Арарата», автор двух победных голов во вчерашнем кубковом матче против киевского «Динамо».

Пока его друг рисовал восьмерку, Вардан стоял внизу и обеими руками крепко держал лестницу, чтобы она, не дай бог, обрушилась. Одновременно он внимательно следил за милиционером, который продолжал ходить вдоль угла Дома правительства, втянув голову в плечи и засунув руки в карманы, тем самым пытаясь спастись от пронизывающего ветра. В один из моментов он внезапно остановился и извлек из кармана пачку сигарет и спички, которые принялся зажигать одну за другой, поскольку они то и дело гасли на ветру. Наконец, ему удалось-таки прикурить и он сделал несколько глубоких затяжек. Все это время он стоял на одном месте, глядя куда-то в темноту. Стоило ему повернуть голову чуть левее и он бы наверняка заметил выросший на спине у Ленина странный горб в виде силуэта одинокого верхолаза. Но страж порядка так и не удосужился взглянуть в сторону памятника и вскоре, занятый собственными мыслями, вновь возобновил свое хождение от угла здания до его входных дверей.

К этому времени Ашот благополучно завершил свое дело и спустился вниз. При этом его лицо излучало такую же радость, какая вчера была на нем в эти же самые часы, когда он лихо отплясывал на этой же площади в толпе своих земляков танец «кочари» в честь победы «Арарата».

Разобрав лестницу, друзья спустились вниз, но теперь уже в другом порядке – первым шел Вардан, а за ним Ашот. Он же закрыл люк и задвинул задвижку. Пустое ведерко и кисть друзья решили с собой не брать, чтобы облегчить себе спуск. Это было их роковой ошибкой, о которой они потом пожалеют, но будет уже поздно.

12 октября 1973 года, пятница, Киев, улица Орджоникидзе, ЦК КП Украины

Первый заместитель председателя Спорткомитета Украинской ССР Андриан Мизяк, курирующий футбол, приехал в здание ЦК КП Украины и поднялся на лифте на третий этаж. Там располагался кабинет заведующего сектором спорта Артемия Латыша. Получив этот вызов, Мизяк прекрасно понимал, чем он вызван – проигрышем киевского «Динамо» в финальном матче за Кубок СССР. Он предполагал, что его будут распекать и, может быть, даже объявят выговор. Но то, что он услышал от Латыша, едва переступив порог его кабинета, повергло его в шок.

– Андриан Алексеевич, вы сейчас же отправляетесь на базу «Динамо» в Конче-Заспу и объявляете Севидову, что команда в его услугах больше не нуждается, – сообщил Латыш, даже не поднимаясь со своего кресла, чтобы приветствовать гостя.

– Позвольте, Артемий Игнатович, но до конца сезона осталось всего несколько туров – какой смысл увольнять Севидова перед решающими играми? – удивился Мизяк.

– Потому что так решили там, – и Латыш опустил палец вниз, намекая на то, что это распоряжение исходит лично от Щербицкого, кабинет которого находился этажом ниже. – Вопросы еще есть?

– Есть, Артемий Игнатович: как я буду смотреть в глаза Севидову и всей команде?

– Так же, как смотрите сейчас на меня, – глядя в глаза собеседнику, ответил Латыш. – И вообще, бросьте ваши телячьи нежности – мы здесь не в бирюльки играть поставлены. Человек напортачил в финальной игре так, что вся Украина за голову схватилась. Вы сами игру видели?

– Видел, но это чистая случайность – стечение обстоятельств.

– За это стечение кто-то должен ответить. Может, вы хотите взять всю вину на себя? В таком случае, мы вас тоже уволим. А если вы этого не хотите, тогда поезжайте в Конча-Заспу и увольте Севидова. Нам такие тренеры не нужны.

– И какую причину я должен буду ему озвучить – провал в кубковом матче?

– Естественно, нет – надо найти другую причину. Например, за развал воспитательной работы. Он ведь и в самом деле распустил футболистов, потакает всем их прихотям.

– Поэтому команда и дает результат – мы боремся за «золото». А если уволить Севидова за три матча до финиша, тогда…

– Ничего не произойдет, – перебил собеседника Латыш. – Вы что забыли, что матчи выигрываются не только на поле, но и в кабинетах? Поэтому новый тренер получит от нас всяческую поддержку.

– Уже есть кандидатура на это место?

– Валерий Лобановский.

– Но его уже в прошлом году хотели назначить старшим тренером, но из этого ничего не вышло – он уехал несолоно хлебавши.

– А теперь выйдет – время подоспело. Лобановский сделает из «Динамо» современный клуб европейского уровня. У Севидова это не получилось.

– Я с этим не согласен. Севидов уже близок к созданию такой команды – необыкновенно гибкой, сильной, способной воплотить на поле любой его замысел, обогатить его импровизациями. А когда зимой мы устраним недокомплект форвардов, то наши дела пойдут еще лучше. Ведь средний возраст команды – двадцать пять лет и у нее несомненно большое будущее. Это все заслуга Севидова.

– Это общая заслуга, Андриан Алексеевич: вас, меня, товарища Щербицкого. А Севидов по сути пришел на готовое и пока что выиграл лишь один чемпионат.

– Но это как-то не по-людски – увольнять его с такой нелестной характеристикой. Разрешите переговорить с ним с тем, чтобы он ушел из команды, написав заявление по собственному желанию?

– Пожалуйста, если у вас это получится, – согласился с этим предложением Латыш.

Но Севидов не согласился. Узнав, зачем приехал на базу Мизяк, тренер лишь усмехнулся и сказал:

– Нет уж, Андриан Алексеевич, пусть так и останется: «За развал воспитательной работы». А история сама рассудит, кто прав в этом споре.

12 октября 1973 года, пятница, Ереван, Дом правительства и площадь Ленина

Председатель правительства Армении Григор Арзуманян находился в своем кабинете и просматривал отчет своего заместителя о работе промышленных предприятий за третий квартал, когда в кабинет к нему буквально ворвался его секретарь. Не говоря ни слова он подбежал к окну и отодвинув в сторону массивную штору, попросил министра подойти к нему. Арзуманян, который до этого никогда еще не видел своего секретаря в подобном состоянии, подчинился.

– Посмотрите, что творится у памятника Ленину, – сообщил секретарь.

Министр взглянул и буквально оторопел – с тыльной стороны памятника собралась огромная толпа людей в несколько сот человек и, задрав головы, смотрела куда-то вверх – на спину Ленину. Тут же сновали и какие-то люди с фотоаппаратами, которые направляли их в ту же самую сторону, куда смотрела толпа.

– Видите, здесь уже и западные журналисты суетятся, – произнес секретарь.

Судя по всему, эти иностранцы были обитателями гостиницы «Армения», которая стояла на той же площади Ленина.

– Что там происходит, черт возьми? – воскликнул премьер и удивленно воззрился на своего секретаря.

– Как мне сообщили, кто-то сегодня ночью нарисовал на спине у Ленина цифру восемь.

– Почему восемь? – удивился премьер.

– Это же номер Левона Иштояна – нашего лучшего нападающего! – округлил глаза секретарь.

И тут до Арзуманяна наконец дошло, что именно случилось с памятником – это было отголоском победы «Арарата» в финале Кубка СССР. Однако этот отголосок напоминал уже звон не победного, а, скорее, поминального колокола – у него был явно зловещий оттенок. Ведь узнай об этом в Москве (а она обязательно узнает) и неприятностей с этим происшествием не оберешься. И едва премьер успел об этом подумать, как у него на столе зазвонил телефон. Подскочив к аппарату, Арзуманян поднял трубку и услышал на другом конце провода голос первого секретаря ЦК КП Армении Антона Кочиняна.

– Григор, что у вас там происходит? – спросил партийный лидер, уже явно оповещенный о произошедшем.

– Кто-то сегодня ночью нарисовал на спине у памятника Ленина цифру восемь, – сообщил премьер. – Здесь уже полно народу, в том числе и западные журналисты.

– Немедленно очистите площадь от людей – я скоро буду, – приказал Кочинян и повесил трубку.

Ехать от здания ЦК до Дома правительства было минут пять-семь, поэтому Арзуманян бросился немедленно выполнять распоряжение Первого. Первым делом он позвонил министру внутренних дел Армении Владимиру Дарибяну.

– Владимир Саркисович… – начал свою речь премьер, но министр его тут же оборвал:

– Я уже все знаю, люди мной отправлены.

К приезду первого секретаря, который прибыл через пятнадцать минут после своего звонка премьеру, площадь уже начала оцеплять милиция. Делалось это без всякой ожесточенности – людей просто просили отойти к скверу подальше от памятника. Собравшиеся, на лицах которых сияли счастливые улыбки, реагировали на это спокойно, прекрасно понимая, что милиционеры просто выполняют свою работу.

– Это же надо додуматься – переделать Ильича в Арутюновича, – раздавались восторженные выкрики из толпы.

Именно таким был отчество у нападающего «Арарата» Левона Иштояна.

Кочинян подошел к памятнику и поднял голову вверх. В лучах утреннего солнца на спине вождя красовалась жирная цифра восемь, нарисованная белой краской. На пьедестале монумента уже сновали двое милиционеров, которые показали Первому предметы, которые они обнаружили на месте преступления – небольшое пластиковое ведерко и малярную кисть. Кочинян сделал им жест рукой, чтобы они доставили эти вещи сюда, вниз.

Спустя несколько минут полковник милиции, командовавший оцеплением, принес Кочиняну обнаруженные предметы.

– Вот, злоумышленники забыли это под памятником, – сообщил полковник.

– Почему забыли – может, просто бросили, – высказал свое предположение Первый.

В это время к нему подошел второй секретарь ЦК КП Армении Павел Анисимов.

– Что здесь происходит, Антон Ервандович? – спросил он у Первого.

– Полюбуйтесь, – ответил Кочинян и указал рукой наверх.

– Бог ты мой – это же политическая диверсия! – воскликнул Второй.

– Полегче, Павел Петрович, – осадил Второго Первый. – Просто люди радуются победе своей команды.

– Это вы называете радостью? – возмутился Второй. – Да уже сегодня все западные газеты будут заполнены фотографиями того, как в столице Армении кто-то издевается над вождем мирового пролетариата. И можно себе представить, что вам скажут на это в Москве.

– Не только мне, но и вам, – все так же спокойно отреагировал на эти слова Кочинян.

– Перестаньте ловить меня на слове, – не скрывая своего раздражения, воскликнул Анисимов. – Дело пахнет политической провокацией, а вы стараетесь перевести ее в плоскость какой-то бытовой мелочи. Как вы теперь собираетесь устранять эту надпись, если вокруг площади уже собираются сотни людей?

Вместо ответа Кочинян подозвал к себе министра внутренних дел, который стоял в стороне и беседовал со своими подчиненными.

– Владимир Саркисович, начинайте оттеснять людей подальше от площади, – приказал Первый главному милиционеру.

После чего Кочинян повернулся к премьер-министру:

– Подъемный кран у нас имеется?

– Уже едет, – ответил Арзуманян.

– Вот видите, Павел Петрович, все уже крутится, все уже вертится, – вновь перевел взгляд на Второго Кочинян.

– Но в любом случае я должен буду доложить об этом в Москву, – ответил Второй. – Такие вещи, сами понимаете, скрыть невозможно. И еще: начинайте искать преступника, чтобы у нас было о чем рапортовать в Центр.

Когда Второй удалился с площади, чтобы вернуться в ЦК и оттуда позвонить в Москву, Кочинян снова подозвал к себе министра внутренних дел.

– Владимир Саркисович, это дело, скорее всего, будет расследовать КГБ. Но вы тоже не расслабляйтесь и будьте начеку.

– Не волнуйтесь, Антон Ервандович, все сделаем, как надо.

Саркисов знал, что у Первого не слишком теплые отношения с председателем КГБ Армении Аркадием Рогозиным, назначенным на этот пост почти год назад. Но у него заместителем был армянин Грайр Михаелян, с которым Кочинян был в гораздо более дружеских отношениях. Поэтому шанс на то, что это дело можно будет каким-то образом замять все-таки оставался.

12 октября 1973 года, пятница, Москва, Старая площадь, кабинет Леонида Брежнева

Генсек сидел в своем кресле во главе стола, покрытого зеленым сукном, курил свои любимые сигареты «Новость» и внимательно слушал Андропова, который сам напросился к нему на прием, чтобы обрисовать ситуацию с приездом в Москву бразильского спортивного функционера из МОК Жоана Авеланжа. Этот человек в будущем году собирался выдвигать свою кандидатуру на пост президента ФИФА и теперь объезжал все ведущие спортивные державы, чтобы заручиться поддержкой их спортивных чиновников. Брежнев собирался встретиться с бразильцем в неофициальной обстановке и поэтому должен был знать ситуацию с его выдвижением изнутри – чтобы понять, нужно его поддерживать или нет.

– Учитывая, что Авеланж может сменить англичанина Стэнли Роуза, нам, скорее выгодно протащить его в президенты ФИФА, чем гробить, – делился Андропов своими мыслями с генсеком. – Англичане уже 18 лет заправляют мировым футболом и Роуз это уже их третий ставленник, причем всегда настроенный враждебно как к нашей стране, так и к нашим союзникам. Вот и сейчас, когда в Чили произошел военный переворот, Роуз занял четкую пропиночетовскую позицию и собирается торпедировать наше попадание на чемпионат мира в ФРГ.

– А ты что думаешь на этот счет – попадем мы на этот чемпионат или нет? – спросил Брежнев.

– Для этого надо, во-первых, поменять руководство сборной, во-вторых – приложить максимум усилий на международном уровне, в том числе и в ФИФА.

– И кого ты видишь нашим новым тренером? – заинтересованно спросил генсек.

– Константин Иванович Бесков – лучшая кандидатура.

– Почему он? – вскинул брови Брежнев.

– Он человек принципиальный – такой не будет выплясывать кадриль перед нашими чиновниками.

– Но они же его сожрут!

– Если мы поможем, то ничего с ним никто не сделает. Мы сами кого хочешь сожрем, – и по губам Андропова пробежала еле уловимая ухмылка. – К тому же Бескова ненавидят ворошиловоградские, с которыми у него не сложились отношения еще в 65-м, когда он год возглавлял их «Зарю».

Этот эпизод был упомянут Андроповым не случайно. За ворошиловоградской группировкой стоял член Политбюро Дмитрий Полянский, с которым у Брежнева были натянутые отношения. Именно поэтому генсек год назад и разрешил своему приятелю Владимиру Щербицкому устроить большой «шмон» в Ворошиловграде – отправить туда инспекторскую проверку, которая привела к зачистке тамошней элиты, а также дала по рукам и их московским покровителям во главе с Полянским. Так что, упоминая о плохих отношениях Бескова с ворошиловоградскими, шеф КГБ делал беспроигрышный ход.

– А где сейчас Бесков работает? – спросил Брежнев после некоторых раздумий.

– В Центральном совете «Динамо» – курирует команды, играющие в РСФСР.

– Сам-то он согласен вернуться в сборную – все-таки девять лет ее не тренировал с того дня, как четвертое место на чемпионате Европы с ней занял? Несправедливо с ним Хрущ тогда поступил – снял с должности за проигрыш испанцам. Впрочем, Никиту и самого вскоре сняли за такой вот волюнтаризм.

– Об отказе со стороны Бескова не может быть и речи – он член партии, а руководство сборной дело государственной важности. Нам ведь через три года надо будет на чемпионат Европы попасть.

– Это понятно, просто когда человека насильно заставляешь, он иначе к этому делу начинает относиться. Как говорится, насильно мил не будешь.

– В его случае насилие не понадобится. А вот к тем, кто будет выступать против этого назначения, мы его применим.

– Только палку не надо перегибать, – попросил собеседника Брежнев.

После чего стряхнул пепел в стеклянную пепельницу и, откинувшись на спинку кресла, произнес:

– Ну, что там с этим Роузом – продолжай.

– Англичане два года назад нам здорово насолили, выслав из страны более сотни наших дипломатов. Самое время им за это отомстить. Они попытались подорвать наш авторитет в мировой политике, мы подорвем их влияние в их национальной игре – в футболе. И лучшей кандидатуры, чем Авеланж, в этом деле представить себе невозможно.

– Это почему?

– У него, как и у нас, вырос большой зуб по отношению к англичанам. Он ведь возглавляет Федерацию спорта Бразилии и впервые столкнулся с происками англичан в 1966 году на чемпионате мира в Англии. Тогда групповые матчи сборной Бразилии против Португалии, Венгрии и Болгарии судили три арбитра и шесть помощников – семеро из них были англичанами, а остальные – немцы. Идея у них была проста: нейтрализовать Бразилию, что они и сделали. После чего англичане и немцы протолкнули друг друга в финал, поскольку четвертьфинал немцев судил английский арбитр, а игру англичан против аргентинцев – немец.

– Вот ведь шельмы какие! – воскликнул генсек, причем в этом возгласе было больше восхищения, чем негодования.

– Кроме этого зуба у Авеланжа есть еще один плюс – за его продвижением стоит Хорст Дасслер.

Лишний раз представлять этого человека Брежневу надобности не было – он хорошо знал отпрыска знаменитого основателя фирмы спортивной одежды «Адидас» Адольфа Дасслера. Генсек и отпрыск несколько раз встречались тет-а-тет, а кроме этого в своей повседневной жизни Брежнев отдавал предпочтение спортивной одежде именно этой фирмы. Однако он не был осведомлен о некоторых аспектах тайной жизни этого человека, поэтому Андропов собирался его в этом деле просветить.

– Дасслер давно стремится расширить свое влияние на мировое спортивное движение, а англичане ему в этом деле только мешают, – продолжил свою речь шеф КГБ. – Они слишком джентльмены, чтобы участвовать в тех темных делишках, которые проворачивает Дасслер. Однако нам эти делишки только на руку – надо помогать их элите погрязнуть в коррупции, чтобы легче было ею управлять.

– То же самое ты говорил мне и про нашу элиту, – заметил Брежнев.

– Насколько я помню, вы тогда со мною согласились.

– Я и сейчас с тобой согласен, – улыбнулся генсек, выпуская дым под потолок. – Ну, так что там с Дасслером дальше?

– Он создал собственную спецслужбу, которая заводит досье на всех влиятельных спортивных чиновников в мире. Таким образом он мечтает собрать сведения о каждом, кто обладает правом голоса в спортивных объединениях. Ведь, чтобы добиться большинства, из сотни избирателей достаточно перетянуть на свою сторону десять или пятнадцать человек. И особый упор он делает на чиновников из карликовых государств, которые падки на подкуп.

– Он этим сам занимается или у него есть для этого специальные люди? – вновь прервал плавную речь докладчика Брежнев.

– Иногда сам, но чаще всего этим занимаются его доверенные люди. Например, некий Андре Гуелфи – уроженец Корсики и владелец нескольких швейцарских холдингов. В молодости он участвовал в автогонках в Ле-Мане и тогда же выгодно женился – на племяннице французского президента Жоржа Помпиду. Затем он попал в Алжир, где работал на секретную службу голлистов. С Хорстом Дасслером он познакомился в конце 60-х, когда развернул активную предпринимательскую деятельность в Париже.

– Эти сведения из наших источников? – поинтересовался Брежнев.

– Нет, с нами ими поделились наши коллеги из «Штази». У немцев вообще весьма обширное досье на империю Дасслеров, поэтому мы по возможности пользуемся их информацией. Есть у немцев такой агент «Чайка», который уже около двадцати лет внедрен в дасслеровские структуры и сообщает обо всех телодвижениях Хорста и его приближенных. Именно он сообщил нам о том, каким образом Дасслер собирается протащить Авеланжа в президенты ФИФА.

После этих слов Брежнев вдавил сигарету в пепельницу и, положив локти на стол, с интересом уставился на докладчика. А тот продолжал:

– Выборы в ФИФА проходят по принципу «одна страна – один голос». Весьма удобная вещь для существования коррупционной системы. Ведь любое карликовое государство обладает таким же весом в ФИФА, как, например, Федерация футбола Англии или Немецкий футбольный союз, насчитывающие по нескольку миллионов участников. Поэтому Дасслер и собирается воспользоваться этой брешью – чтобы набрать необходимое количество голосов, зачем возиться с горсткой влиятельных союзов, если можно в кратчайшие сроки сплотить вокруг себя множество карликовых и периферийных государств, вроде африканских. Ведь Дасслер поставляет продукцию «Адидас» во многие африканские страны и тамошние функционеры зависят от него. Да и сам Авеланж не без греха – через главу региональной федерации Эфиопии он недавно пытался подкупить африканских функционеров.

– Значит, и у него рыльце в пушку? – усмехнулся Брежнев.

– Не без этого, но это нам только на руку. У Авеланжа плохо складываются дела в бразильской Федерации, поэтому он и стремится пробраться в ФИФА. Надо ему в этом помочь. Во-первых, уберем Роуза, а вместе с ним и всю английскую группировку, а во-вторых – сыграем на руку латиноамериканским функционерам, заполучив выход на многих из них. В свете того, что происходит сейчас в Чили, нам это не помешает, а даже наоборот – пригодится. Ведь уже сейчас нас начинают обвинять в том, что мы бросили Альенде в беде – откупились от него Ленинской премии, но не помогли его режиму предотвратить переворот. И эта компания против нас будет только усиливаться. В свете этого нам нужно расширять число наших сторонников в Латинской Америке. Авеланж из этого числа.

– Слушай, а ведь при таком раскладе нам даже выгодно будет, если наша сборная не попадет на чемпионат мира, – вновь прервал речь Андропова генсек.

Поймав удивленный взгляд шефа КГБ, Брежнев пустился в разъяснения своей позиции:

– Ну, сам ведь говоришь, что из-за чилийских событий давление на нас в мире будет только усиливаться. Многие будут вопить про то, как Ленька Брежнев бросил в беде социалиста Альенде, который видел в СССР друга и покровителя. А тут наша сборная не попадает на чемпионат мира по причине интриг со стороны руководства хунты и их приспешников в ФИФА. Наш агитпроп может здорово это использовать в деле обличения пиночетовской хунты и нашей позиции в отношении ее прихода к власти.

– Идея хорошая, но только наших ребят жалко – на чемпионат мира не попадут, – отреагировал на эту речь Андропов.

– Зато наши позиции на международной арене не пострадают, а только выиграют. Короче, надо дать команду Гранаткину и его команде особо не дергаться, если Роуз с приспешниками будут вести дело к исключению нашей сборной из числа участников чемпионата.

– А если Роуз все же согласится провести наш матч с чилийцами на нейтральной территории – отказываться?

Прежде чем ответить, Брежнев вновь потянулся за пачкой «Новости», собираясь извлечь из нее очередную сигарету. Но почему-то передумал и ответил:

– Черт его знает! Во всяком случае, пока я еще не пришел к определенному решению. Да и с Сусловым надо посоветоваться – он у нас главный идеолог и пропагандист. Короче, надо собраться узким кругом и обсудить эту проблему со всех сторон, чтобы извлечь максимальную выгоду из ситуации. А пока давай думать о встрече с этим бразильцем. Как его зовут, все время забываю?

– У нас его имя пишут, как Жоао, хотя правильно будет по-португальски – Жоан.

– Последнее мне больше нравится – язык хоть не сломаешь, – покачал головой генсек. – Но я буду звать его Жорой, авось, не обидится.

12 октября 1973 года, пятница, Чили, Сантьяго, район Эль Пеумо

– На-ка, посмотри, что учудил твой Кравчик! – входя в комнату, где находился Алонсо Райнери, громко произнес Альваро Молина и бросил на стол свежую газету.

Райнери, вместо того, чтобы взять ее и прочитать, достал из ящика стола такой же выпуск этого же издания и положил его на стол.

– Так ты уже знаешь? – удивился Молина, усаживаясь на стул. – И что ты на это скажешь?

– Скажу, что все идет по плану, – ответил Райнери.

– По какому плану, если мы договорились совершенно о другом? – возмутился Молина.

Речь шла об их разговоре три дня назад, когда они договорились, что Анджей Кравчик попадет в Польшу легальным путем, дождавшись официального вызова от своего дяди из пригорода Варшавы – Праги. Помимо этого варианта был еще и другой, нелегальный, предполагавший уход поляка из Чили через «окно» на границе с Перу. Но этот вариант таил в себе большой риск провала, поэтому и был выбран пусть более долгий, но надежный способ – отъезд по официальным каналам. Ждать вызова надо было около месяца, поэтому все это время Кравчик должен был сидеть и не высовываться. А он вместо этого подал заявку на участие в боксерском турнире, который должен был открыться в Сантьяго через несколько дней. В нем должны были участвовать боксеры-любители, а главным фаворитом соревнований был Элой Перес – лейтенант ВВС и любимчик нынешнего диктатора Чили Аугусто Пиночета. Они познакомились три года назад, когда Пиночет командовал гарнизоном Сантьяго, а Перес стал победителем городских соревнований среди военнослужащих. Элой выиграл тогда все пять боев, в трех из которых он победил своих соперников с помощью коварного апперкота – удара снизу вверх в челюсть. После этого за Пересом в боксерском мире закрепилось прозвище Крюк. И вот теперь этот боксер решил принять участие в городских соревнованиях, что не было случайностью. Таким образом руководители хунты хотели отвлечь население Сантьяго от случившегося переворота и показать всему миру, что жизнь в Чили идет своим обычным чередом.

– Эти соревнования привлекут к себе внимание широкой общественности, в то время как Кравчику нельзя нигде светиться, – продолжал негодовать Молина. – Поэтому немедленно свяжись с ним и заставь его снять себя с соревнований. Пусть сидит в своей норе, как мышь, и не высовывается.

– Я уже с ним связывался, – спокойно ответил Райнери.

– Слава богу, а то я думал, что опоздал, – с облегчением выдохнул из себя Молина.

– Ты в самом деле опоздал.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Кравчик будет участвовать в этих соревнованиях.

Потрясенный таким сообщением, Молина уставился на своего заместителя по контрразведке и никак не мог взять в толк, шутит Алонсо или говорит всерьез. Поймав его недоуменный взгляд, Райнери улыбнулся и сообщил:

– Участие Кравчика в этом турнире может сослужить нам хорошую службу.

– Какую? – продолжал удивляться Молина.

– Если он дойдет до финала, а такой вариант вполне возможен, то он может встретиться там с самим Пересом – любимчиком Пиночета. Представляешь, какую можно сделать из этого рекламу: смелый поляк против любимца главаря хунты. Да наш Кравчик после этого тут же станет героем не только в Чили, но и всей прогрессивной общественности, в том числе и в Польше. А если это произойдет, то ему станет легче адаптироваться у себя на родине и, тем более, проникнуть в высший польский свет.

– Не спорю – задумка хорошая, – после коротких раздумий согласился со своим заместителем Молина. – Но ты подумал о том, что будет, если Кравчик, сойдясь в финале с Пересом, отправит его в нокаут? Ему же этого Пиночет никогда не простит – тут же и арестует. И тогда плакала наша операция «Мешок».

– Ты забываешь, что приказы Кравчику отдаем мы с тобой. А это значит, что в случае его выхода в финале на Переса, он ему проиграет. Чтобы не злить Пиночета и его свиту. Но в любом случае, имя себе Кравчик этим боем сделает легендарное. А именно это нам и надо, чтобы подобраться к Брежневу.

– А ты уверен, что этот поляк захочет добровольно проиграть любимцу Пиночета? Вдруг ему вожжа попадет под хвост?

– Я же тебе говорю, что его хвостом управляем мы с тобой. Деньги, обещанные ему, пока находятся у нас и будут переведены на его счет только в том случае, если он будет выполнять наши приказы. Так что не волнуйся – я все держу под контролем.

Последняя фраза была произнесена таким уверенным тоном, что Молина и в самом деле успокоился. Он слишком хорошо знал своего заместителя по контрразведке, чтобы подвергать сомнению его организаторские способности.

12 октября 1973 года, пятница, Ереван, улица Налбандяна, КГБ Армянской ССР, площадь Ленина и улица Московяна

Зампред армянского КГБ Грайр Махаелян стоял возле стола в своем кабинете и молча смотрел на вещдоки, найденные сегодня возле памятника Ленину – разложенные на газете «Физкультурник Армении» пластиковое ведерко и малярную кисть с, уже успевшей высохнуть на ней, краской. В этот самый миг в дверь постучали и, после разрешения войти, на пороге появился Аветик Альбертян – лучший следователь КГБ Армении.

– Вот полюбуйся, – произнес Михаелян, приглашая гостя взглянуть на найденные вещдоки, а сам вернулся в свое кресло.

Альбертян стал внимательно разглядывать ведерко и кисть, не прикасаясь к ним.

– Да ты не бойся – бери в руки, отпечатки с них уже сняли, – сообщил хозяин кабинета.

– Думаете, что-то осталось? – спросил следователь.

– А почему бы и нет – работали явно не профессионалы. В противном случае вряд ли бы они оставили эти вещи на месте преступления.

Альбертян не стал возражать зампреду и взял в руки кисть. Это была флейца – 25-миллиметровая плоская малярная кисть из высококачественной щетины, закрепленной на деревянной ручке металлической оправой. Рядом с последней, на деревянной ручке, проступала нечеткая, но все же читаемая цифра 15, проставленная малиновой краской. Этот номер явно что-то обозначал, но вот что конкретно, пока было непонятно.

– Что-нибудь уже нашел? – поинтересовался Михаелян, заметив то, как разглядывает кисть его лучший следователь.

– Номерок интересный, – ответил Альбертян.

– А что в нем может быть интересного? Видимо, это всего лишь порядковый номер кисти, обозначающий ее место в партии.

– Сразу видно, что вы давно не делали в доме ремонт, – улыбнулся Альбертян. – А вот я три месяца назад как раз делал. Покупал похожие кисти, и на них не было никакого номера.

– Прекрасно, значит с этого и надо начинать, – кивнул головой зампред. – Всегда у тебя так, Аветик – не успеешь начать, а уже почти раскрыл преступление.

– Вы мне льстите, Грайр Ованесович, – и смущенная улыбка тронула губы следователя. – Но начну я и правда с этого номера.

– Да уж поторопись, пожалуйста. А то я полчаса назад был у председателя – он рвет и мечет. Ему уже позвонили из Москвы и потребовали в кратчайшие сроки раскрыть это… – и Михаелян внезапно запнулся, не зная как точно обозначить случившееся.

– Преступление, – подсказал Альбертян.

– В том-то и дело, что глупость это какая-то, а не преступление! – в сердцах воскликнул Михаелян. – Наверняка какие-то мальчишки решили выразить свой восторг перед победой нашего «Арарата» и не нашли ничего лучшего, как обратить внимание на этот памятник.

– Это вполне естественно, учитывая, что этот монумент самый большой не только в нашей республике, но и во всем Союзе, – напомнил Альбертян.

– Но за эту шалость пацанов может ждать самое суровое наказание, – продолжал свою мысль зампред.

– Не понимаю, к чему вы клоните? – глядя на Михаеляна, честно признался следователь.

Прежде чем ответить, хозяин кабинета вновь поднялся со своего кресла и, подойдя к следователю вплотную, понизив голос, произнес:

– Я клоню к тому, чтобы ты как можно быстрее нашел этого, или этих, злоумышленников, но не торопился их арестовывать. Держи связь только со мной и ни с кем больше, тебе понятно?

Альбертян молча кивнул головой. Но его вопросительный взгляд явно указывал на то, что его обладатель жаждет слышать более подробные детали задуманной зампредом операции, поэтому Михаелян продолжил:

– Прежде чем докладывать обо всем Москве, мы сначала сами должны разобраться в произошедшем. Мы же хоть и маленькая республика, но гордая.

Услышав эти слова, следователь улыбнулся и, кивнув на вещдоки, спросил:

– Я могу это забрать?

– Конечно, они в твоем полном распоряжении, – и зампред напутственно похлопал Альбертяна по плечу.

Выйдя от Михаеляна, следователь зашел в свой кабинет, где спрятал в сейф вещдоки, после чего отправился на площадь Ленина, до которой от здания КГБ идти было несколько минут. Он собирался тщательнейшим образом осмотреть место преступления.

У дверей, ведущих в цокольный вестибюль, стоял милиционер, которому Альбертян предъявил свое удостоверение. Затем он попросил его открыть замок, висевший на дверях. Страж порядка безропотно повиновался и пропустил внутрь следователя, а сам продолжил нести дежурство снаружи. Прикрыв дверь, Альбертян внимательно осмотрел пол вестибюля и, не найдя на нем ничего интересного, полез по лестнице наверх. Спустя несколько минут он уже был на постаменте – прямо под ногами Ленина. Здесь он тоже все тщательно осмотрел, пытаясь найти хоть какую-нибудь деталь, которая могла бы помочь ему в его расследовании. Однако вместо детали нашлась вещь – большая пуговица, закатившаяся под огромный левый ботинок вождя, каблук у которого был слегка приподнят. Судя по внешнему виду находки, она здесь пролежала недолго и была элементом мужской верхней одежды – скорее всего, осенней куртки.

Спрятав находку в карман своего плаща, Альбертян спустился вниз и, поблагодарив милиционера за помощь, вернулся обратно в здание КГБ. Оказавшись в своем кабинете, он достал из стола справочник учреждений Армянской ССР и нашел в нем телефон фабрики по выпуску хозяйственных принадлежностей. Его интересовало производство и распространение малярных кистей. Следователю повезло – к телефону быстро подошли и вскоре дали исчерпывающую информацию о том, на какой именно фабрике могли изготовить малярную кисть флейцу, вроде той, что была найдена сегодня у памятника Ленину. Записав адрес, Альбертян вызвал по тому же телефону служебную «Волгу» и, прихватив из сейфа кисть и ведерко, покинул кабинет.

Спустя час он уже был на фабрике, где ее директор, увидев в руках гостя удостоверение работника КГБ, тут же бросил все свои текущие дела и проявил крайнюю степень расторопности – выскочил из кабинета и сам привел к Альбертяну начальника цеха, выпускавшего кисти и ведерки. Этим человеком оказался тучный мужчина средних лет с легкой одышкой. Взглянув на вещдоки, предъявленные следователем, он сразу определил, что это их изделия.

– Как давно они были сделаны? – поинтересовался Альбертян.

– Сразу трудно сказать, но последнюю партию таких ведерок и кистей мы отправили в магазины меньше месяца назад.

– А в какие именно магазины они были отправлены?

– Про ведерки точно сказать не могу, надо смотреть документацию, а вот про кисть могу это сделать безошибочно – на ней стоит наш номер.

– А зачем вы ставите эти номера? – следователь задал вопрос, который вертелся у него на языке с самого начала разговора.

– Это моя собственная придумка – так я маркирую магазины, в которые мы отправляем большие партии товара, – сказав это, мужчина достал из кармана носовой платок и вытер им вспотевший лоб.

– И что значит цифра 15 на этой кисти?

– Это хозяйственный магазин на улице Московяна.

– Туда вы отправляли только кисти?

– Кажется и ведерки тоже, но надо посмотреть по документации.

– Хорошо, пойдемте, взглянем, – и Альбертян первым поднялся со своего места.

В кабинете начальника цеха действительно выяснилось, что в магазин на улице Московяна вместе с кистями была отправлена и большая партия пластиковых ведерок. Выяснив это, Альбертян простился и поехал в хозяйственный магазин.

Директором его оказалась миловидная женщина примерно одного возраста с Альбертяном по имени Гаяне Мкртычевна. Узнав, что именно интересует гостя, она, по примеру директора фабрики, тут же вызвала к себе старшую продавщицу.

– Егине Арамовна, расскажите, пожалуйста, кому мы могли продать вот такую малярную кисть, – обратилась к продавщице директриса, передавая ей изделие.

Повертев кисть в руках, женщина пожала плечами:

– Такие многие покупают.

– Но эту кисть вы получили меньше месяца назад, – подсказал продавщице примерную дату получения товара Альбертян.

– Ну да, я это прекрасно помню, – кивнула головой женщина. – Но за это время мы уже успели распродать большую часть той партии.

– А покупали их поштучно или оптом?

– В основном партиями – для малярных бригад и для мастерской скульптора Ерванда Арамяна. Он вообще часто делает у нас заказы.

– Он сам приезжает за покупками или кого-то присылает? – поинтересовался Альбертян.

– Нет, сам он здесь редко появляется – обычно приезжает его сын Вардан.

– А сколько лет последнему?

– Семнадцать – он учится в художественном училище.

– Эту партию кистей он тоже забирал?

– Да, именно он. Мы отгрузили ему двадцать кистей, десять пластиковых ведерок и несколько литров краски.

– Последняя какого цвета?

– В основном белая.

– Ну что же, огромное вам спасибо, Егине Арамовна, – поднимаясь со стула, произнес Альбертян. – Не буду вас больше задерживать.

Когда женщина вышла, следователь повернулся к директрисе и сказал:

– Вам тоже спасибо, Гаяне Мкртычевна. До свидания.

Однако не успел он дойти до дверей, как женщина остановила его неожиданным вопросом:

– Извините, вы расследуете «дело о белой спине Ильича»?

– Значит, так в Ереване уже успели окрестить это происшествие? – улыбнулся следователь. – Как догадались?

– Это было не трудно сделать, учитывая, что вас интересуют кисти и краска белого цвета. Значит, сын Арамяна может быть в этом замешан?

Прежде чем ответить, Альбертян плотно закрыл дверь и вернулся к столу, за котором сидела хозяйка кабинета. Затем, глядя в глаза женщине, следователь, четко выговаривая каждое слово, произнес:

– Гаяне Мкртычевна, давайте договоримся с вами раз и навсегда: вы ни о чем не догадываетесь и ничего не знаете. Если вы не хотите навлечь на свою голову неприятностей, то забудьте о моем визите сразу, как только за мной закроется дверь. В противном случае у вас будут большие проблемы. Вам они нужны?

Женщина, которую эти чеканные слова привели в смятение, смогла произнести лишь одно слово – нет.

– Вот и прекрасно. Не надо портить себе жизнь и карьеру одним неосторожным словом.

Сказав это, Альбертян повернулся и покинул, наконец, кабинет, оставив его хозяйку почти в предынфарктном состоянии.

* * *

Когда Альбертян пришел в мастерскую известного скульптора Ерванда Арамяна, внутри был только один человек – его сын Вардан. Он открыл следователю дверь, размешивая глину в пластиковом ведерке, идентичном тому, что было обнаружено под монументом Ленина.

– Здравствуйте, вам кого? – спросил сын скульптора, с любопытством взирая на нежданного гостя.

– Если вас зовут Вардан, тогда я к вам, – ответил Альбертян и раскрыл перед парнем свое удостоверение.

– Вы следователь? – и лицо молодого человека мгновенно покрылось красными пятнами.

– А почему вы так нервничаете? – проходя в мастерскую, поинтересовался Альбертян.

Мастерская представляла из себя огромное помещение, заполненное скульптурами разных форм и размеров – от маленьких до больших, выполненных в полный человеческий рост. Наверху был второй этаж, где, судя по всему, обитало семейство скульптора. Но в тот момент, когда в дом пришел следователь, там никого больше не было, кроме Вардана, что облегчало гостю его миссию.

– Итак, почему вы нервничаете, молодой человек? – вновь задал свой вопрос следователь, пристально глядя в глаза собеседнику.

Тот не выдержал этого проницательного взгляда и отвел глаза в сторону, машинально продолжая размешивать деревянной палкой глину.

– Не хотите отвечать – ваше право, – произнес следователь. – Но тогда я буду вынужден вызвать вас к нам повесткой, а это не самый лучший вариант для вас. Так что лучше вам отвечать на мои вопросы, а не молчать.

– Но что вас интересует? – спросил Вардан, ставя ведерко на стол, заваленный большими кусками глины и другими отходами скульптурного производства.

– Например, вот это, – и Альбертян достал из хозяйственной сумки кисть, забытую злоумышленниками у памятника Ленину. – Вам она знакома?

– Да, у нас есть такие, – кивнул головой молодой человек.

– Можно на них посмотреть?

– Они там, в ящике, – и Вардан прошел к противоположной стене, где стоял упомянутый ящик.

В нем действительно в навал лежали кисти.

– Сколько их здесь? – спросил Альбертян.

– Я не знаю, – пожал плечами молодой человек.

– Как же так, вы же их покупали чуть меньше месяца назад в хозяйственном магазине на улице Московяна.

– Я не помню, сколько я их покупал.

– Зато это хорошо помнит продавщица – вы приобрели ровно двадцать кистей. Давайте считать, сколько их сейчас в ящике.

И следователь стал доставать кисти по одной и складывать их на соседний подоконник. Их оказалось девятнадцать. И на каждой был проставлен номер – тот самый, 15-й.

– Итак, мы имеем в наличие девятнадцать кистей, – сообщил Альбертян. – А двадцатую вы оставили сегодня ночью возле памятника Ленину, когда рисовали вождю восьмерку на спине.

– Я ничего не рисовал.

– Но это же ваша кисть! – и Альбертян сунул под нос сыну скульптора вещдок, найденный возле памятника. – Вот и номер на ней тот же – 15-й.

– Может, ее у нас украли, откуда я знаю, – продолжал отрицать свою вину Вардан. – У нас здесь многие бывают – кто-то мог прихватить.

– Хорошая версия, – согласился с этим доводом следователь. – Но вы признаете, что кисть из вашей коллекции?

– Ну, допустим, признаю, – после небольшой паузы выдавил из себя Вардан.

– В таком случае, вы должны признать своей и эту вещь, – следователь извлек из той же хозяйственной сумки пластиковое ведерко.

При виде этого предмета по лицу сына скульптора вновь пошли красные пятна, а на лбу проступили крупные бисерины пота. Было видно, что он в явном замешательстве и мучительно пытается сообразить, какую тактику поведения ему избрать теперь. Заметив это, Альбертян решил не дать ему возможности собраться с мыслями.

– Это ведерко вы тоже купили в том же магазине на улице Московяна. Ведерок было десять, а в этой мастерской их до моего прихода должно было быть девять. Будем снова считать или вы, наконец, признаетесь в том, что именно вы были ночью у памятника Ленину.

– Ведерко тоже украли, – выпалил сын скульптора, облизывая пересохшие от волнения губы.

– Хорошо, а где ваша куртка? – спросил неожиданно Альбертян.

– Какая куртка?

– Та, в которой вы выходите на улицу.

– Вон она на вешалке, – и Вардан кивнул головой в сторону окна.

Там действительно стояла вешалка с одеждой. Подойдя к ней, следователь снял с нее куртку и обнаружил отсутствие на ней одной пуговицы – самой последней снизу.

– Где пуговицу потеряли? – вновь обратил свой взор Альбертян на сына скульптора.

– Не помню, давно это было.

Тогда следователь достал из кармана своей куртки утерянную пуговицу и приложил ее к куртке Вардана – она была идентична всем остальным пуговицам.

– Догадываетесь, где я ее нашел? – спросил следователь. – Правильно, под левым ботинком вождя мирового пролетариата товарища Ленина. Вы потеряли ее ночью, когда залезли на памятник. Теперь осталось выяснить только одно: вы один там были или с кем-то.

– Один, – не раздумывая ни секунды, ответил Вардан.

Он понял, что играть и дальше в несознанку с этим матерым следователем бессмысленно. Но он решил не выдавать своего приятеля и взять всю вину на себя.

– Опять врете – одному это сделать не под силу. Надо ведь поднять наверх не только лестницу, но и ведерко с краской. Кстати, не эта ли лестница лежит сейчас под окном? – и Альбертян указал рукой на разобранную на две части металлическую лестницу под подоконником.

– Я был там один, – продолжал стоять на своем Вардан.

В это время с улицы кто-то позвонил в дверной звонок. Стоявший ближе всего к двери Альбертян сделал несколько шагов и щелкнул замком. На пороге он увидел симпатичного молодого человека – это был Ашот Гюзалян.

– Добрый день, юноша – заходите, – произнес Альбертян и жестом пригласил гостя войти.

– Беги, это следак! – закричал что есть мочи Вардан и кинул в следователя ведерко с глиной.

Но Альбертян оказался начеку. Он ловко увернулся от летящего в него предмета, при этом успел схватить за ветровку Ашота, который уже собирался дать деру.

– Стоять! – закричал следователь, да так зычно, что в мастерской задрожали стены и стоявшие здесь же скульптуры.

И молодые люди замерли на тех местах, где они находились. Следователь закрыл дверь на замок и заставил молодых людей сесть на стулья, которые стояли у вешалки.

– Значит, так, ребята, слушайте меня внимательно, – обратился Альбертян к приятелям. – То, что вы любите наш славный «Арарат», да так сильно, что не побоялись ночью залезть на памятник Ленину, делает вам честь. Говорю вам это от чистого сердца, поскольку сам являюсь болельщиком этой команды. Но вы не учли одного – что вашу акцию приравняют к политической диверсии. А это уже не шуточки. За это одним порицанием не отделаешься – тут дело покруче будет. Вас исключат из комсомола, выгонят из ваших училищ, а потом посадят лет этак на пять. Но я пришел сюда вовсе не для того, чтобы помочь упечь вас за решетку. Я хочу вам помочь. Я доходчиво объясняю?

Оба приятеля почти одновременно кивнули головами в знак того, что они поняли смысл услышанного.

– Поэтому четко отвечайте на мои вопросы. Кто задумал эту акцию?

– Я, – честно признался Ашот.

– А как тебя зовут?

– Ашот Гюзалян.

– Ты случайно не сын того Гюзаляна, который руководит обувной фабрикой?

Молодой человек кивнул головой.

– Кто-нибудь знает о том, что вы наделали?

– Никто, – ответил Ашот.

– Это хорошо, – не скрывая своего удовлетворения, произнес следователь. – Но будет еще лучше, если вы и дальше будете держать язык за зубами. От того, насколько хорошо это получится, зависит ваша будущая свобода. Понимаете это?

– Понимаем, – подал голос Вардан. – Но почему вы не собираетесь нас арестовать – ведь вы же следователь КГБ?

– А там что, не люди работают? – удивился Альбертян. – Жалко мне вас, поскольку у меня у самого сын почти ваш ровесник – в десятый класс ходит. И тоже болеет за «Арарат». Он не поймет своего отца, если узнает, что тот упек за решетку ребят, которые нарисовали на спине у Ленина восьмерку Левона Иштояна. Поэтому сделаем так. Вы продолжаете жить, как жили до этого. При этом свои языки держите на замке. А я в это время постараюсь сделать так, чтобы вас миновала участь стать зэками. Все уяснили?

По тому, как посмотрели на него оба приятеля, Альбертян увидел, что молодые люди поняли его даже лучше, чем он мог рассчитывать.

13 октября 1973 года, суббота, Украинская ССР, город Днепропетровск

Заместитель председателя Федерации футбола Украины Адам Добрых приехал в Днепропетровск не случайно. Перед этим он побывал в Донецке, где встретился с одним из руководителей команды и переговорил с ним на предмет того, чтобы «Шахтер» свой следующий матч, 14 октября, обязательно выиграл. Это была игра с ереванским «Араратом» – главным конкурентом киевлян в споре за золотые медали.

– Трудно будет у них выиграть, – посетовал руководитель дончан. – Уж больно они мотивированы.

– Вы тоже будете мотивированы, не беспокойтесь, – ответил Добрых и потер пальцами о пальцы, показывая какой именно способ для мотивации будет применен. – Ваша задача либо обыграть их, либо в ничью сгонять – тогда они очко потеряют.

После Донецка Добрых отправился в Днепропетровск. У этой поездки были две причины – официальная и закулисная. Первая состояла в том, чтобы задним числом оформить вопрос с переходом в киевское «Динамо» тренера «Днепра» Валерия Лобановского и администратора команды Александра Петрашевского. А заодно благословить на должность нового старшего тренера команды Виктора Каневского – недавнего помощника Лобановского. Что касается закулисной стороны этой миссии, то ее Добрых должен был уладить с куратором «Днепра» по линии местного обкома Альбертом Черноусом. Они оба играли в тотализатор и на этой почве сблизились. Их нынешняя встреча прошла в обкоме в кабинете Черноуса, окна которого выходили на городскую площадь.

– Твои парни завтра играют с московскими динамовцами и могли бы здорово нам помочь, – сидя на диване в комнате отдыха с чашкой чая, произнес Добрых.

– Хотите, чтобы мы их обыграли? – спросил Черноус, сидевший на том же диване, но с сигаретой в руке.

– Не мешало бы, но дело в другом, – ответил Добрых. – У динамовцев есть один паренек резвый – Анатолий Кожемякин. Дышит, гаденыш, в спину нашему Олегу Блохину, отставая от него по забитым мячам всего на чуть-чуть – у нашего шестнадцать, а у москаля на два меньше. Вот я и думаю, как бы было здорово, если бы твои парни его остановили.

– Это в каком смысле? – Черноус не донес сигарету к губам и повернул голову в сторону собеседника.

– В смысле сломали бы его перед финишем. Пусть полежит на больничной койке и поразмышляет о превратностях футбольной жизни.

Черноус продолжал смотреть на собеседника, но тот не поворачивал в ответ головы и помешивал чай мельхиоровой ложкой.

– А до нас нельзя было этого парня сломать? – спросил Черноус, вновь задымив сигаретой.

– Пытались. Я неделю назад договорился об этом с одним московским чиновником из Спорткомитета, но тот свое обещание не выполнил. Не умеют работать москали.

– А мы, значит, умеем?

– Вы – умеете, – кивнул головой Добрых. – Вы нам в июле 2:5 уступили и там Блохин два мяча забил уже в первом тайме. И мы сразу с пятого на второе место прыгнули. С тех пор так на нем и сидим. Но москвичи от нас отстают на четыре очка и вполне могут нам сюрприз устроить. Но если вы Кожемякина сломаете, то они нас однозначно не догонят – забивать-то у них будет некому.

– Разумная стратегия, – согласился с этими словами Черноус. – И мы постараемся ей помочь. Но вы и сами варежку не разевайте – очками не разбрасывайтесь. Если вы «золото» возьмете, это и нам плюс будет – ведь в новых тренерах у вас теперь наш человек ходит. Вы, кстати, с кем следующий матч играете?

– В Ленинграде с «Зенитом».

– Ну, и как – шансы на победу есть?

– Удивляешь, Альберт, там же тренером Зонин – бывший ворошиловградец.

– Знаю я этого Зонина – он всегда себе на уме, – отмахнулся Черноус. – Вам надо на других людей выходить, иначе вам могут подлянку устроить.

– Не бойся – выйдем. И два очка возьмем, и Блохин обязательно очередной мяч забьет. Но по нашему делу мы договорились? – спросил Добрых и впервые в этом разговоре посмотрел на собеседника.

– Обещаний давать не буду, но помочь постараюсь. Ты ведь, Адам, человек нужный – сегодня я тебе помогу, а завтра ты меня выручишь.

13 октября 1973 года, суббота, Москва, Кропоткинская улица

Вот уже третьи сутки Зольский находился под плотным колпаком у чекистов. Дав согласие на сотрудничество с ними, он обязался вывести КГБ на высокопоставленных деятелей, играющих в тотализатор. Для этого чиновник встречался с разными людьми, имеющими отношение к «тотошке» и вел с ними соответствующие разговоры, которые прослушивались КГБ (для этого под одежду Зольскому спрятали «прослушку» – микрофон). За эти два дня Леонид Карпович встретился с Сергеем Махаловым на его даче в Жуковке, с генерал-майором милиции Николаем Двигубским в его кабинете на Огарева, 6, с режиссером МХАТа Аркадием Зеркаловым, а также с секретарем Бауманского райкома партии Филиппом Одинцовым. Эти люди имели отношение к одной и той же точке «тотошки» – на улице Карла Маркса. И именно Одинцов был «грузчиком» – отвозил деньги в определенное место, откуда их потом забирали другие люди, завязанные на Банкира. Благодаря помощи Зольского, чекисты установили, что местом, куда Одинцов привозил и оставлял деньги, была ячейка в камере хранения на Курском вокзале.

Сотрудничая с КГБ, Зольский, естественно, рассчитывал заработать себе снисхождение, которое было ему обещано. Как вдруг это обещание повисло на волоске – Зольский получил сообщение, которое могло перечеркнуть все его старания и вывести на чистую воду. Вчера вечером, забирая на своей «Волге» жену с работы, он вдруг услышал из ее уст такое, что у него волосы встали дыбом. Жена рассказала, что в больнице на улице Лобачевского лежит человек, который был отравлен ядом, идентичным тому, что она когда-то привезла из Венгрии.

– Представляешь, Леня, этот человек не умер – лежит без сознания вот уже третьи сутки. С ним стало плохо на стадионе прямо во время футбольного матча.

– А почему ты думаешь, что его отравили тем самым ядом? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Зольский.

– К нам в лабораторию обратились врачи, обследовавшие этого человека, и мы помогли им установить причину этого отравления.

– Ты же говорила, что этот яд смертельный?

– Так и есть, – кивнула головой жена. – Просто этот человек до этого принимал сильные антибиотики, которые нейтрализовали действие яда. Да и доза его, видимо, была не такой большой. Представляешь, какая это удача – мы теперь знаем, как этот яд может взаимодействовать с определенным видом лекарств.

«Для кого удача, а для кого острый нож в самое сердце», – подумал со злостью Зольский. Слушая жену, он никак не мог смириться с услышанным: значит, Моченый до сих пор жив и в любой момент может очнуться и рассказать все легавым, а те поведают об этом чекистам. И тогда Зольский превратится из жертвы Моченого в его руководителя, организатора шайки, как и было на самом деле. Поэтому необходимо было срочно что-то предпринять до того, как Моченый очнется.

Думая об этом, Зольский периодически поглядывал в переднее зеркальце у себя над головой – в нем отражались фары автомобиля, в котором за их «Волгой» неотступно следовали чекисты, державшие чиновника под плотным колпаком. Их домашний телефон прослушивался и, как догадывался Зольский, в квартире стояли микрофоны, которые позволяли чекистам быть в курсе того, что происходит в их доме на Кропоткинской улице. Единственным местом, которое не прослушивалось, оставалась вот эта «Волга», на которой теперь ехали супруги.

Всю ночь Зольский проворочался в постели, пытаясь придумать способ, с помощью которого он мог бы отправить-таки Моченого на тот свет. «Вот ведь живучий, падла, – скрипел зубами Зольский, слушая, как похрапывает рядом его супруга. – Даже яд его не берет».

Под утро чиновник, наконец, придумал, с помощью кого он может расправиться с Моченым. Дело было за малым – выйти из квартиры не вызывая подозрения у чекистов, которые прослушивали его квартиру (другая их бригада дежурила в машине напротив его подъезда).

– Дорогая, я вынесу ведро с мусором, – сказал жене Зольский, хотя до этого никогда этим не занимался – это было прерогативой его супруги.

Быстренько избавившись от мусора, который он вывалил в мусоросборник, Зольский поднялся на следующий этаж – там жил их сосед Кирилл Мефодиевич Линьков, который был не только страстным футбольным болельщиком, но и любил играть в шахматы, на чем они и сошлись. Зольский знал, что в эти часы он должен быть дома. Так и было – сосед сам открыл дверь утреннему гостю.

– Ба, Леня – какими судьбами? – обрадовался Линьков.

Судя по его подбородку, который был в пене, сосед собрался бриться. Это было на руку Зольскому, которому нужно было дорваться до телефона в комнате и чтобы во время разговора рядом никого не было.

Услышав, что нужно его соседу, Линьков удивился:

– А что с твоим телефоном случилось?

– Барахлит, зараза, – ответил Зольский, после чего был впущен в квартиру.

Хозяин провел его в гостиную, а сам удалился в ванную комнату. Гость подошел к телефонному аппарату и быстро набрал домашний номер одного из подручных Могола – Константина Егоркина по прозвищу Лось. Разговор был короткий, поскольку долго говорить Зольский не мог.

– Лось, передай Моголу, что в больнице на Лобачевского лежит Моченый. Он без сознания, но если очнется, то сдаст всех нас с потрохами. Пусть Могол примет меры. Со мной на контакт пока не выходите – я под колпаком.

После чего Зольский положил трубку и, на ходу попрощавшись с соседом, покинул его квартиру. С чувством выполненного долга.

13 октября 1973 года, суббота, Москва, больница на улице Лобачевского и Кропоткинская улица

Оленюк и Игнатов приехали в больницу под вечер, чтобы навестить Нонну. Смертельная опасность, витавшая над ней сразу после операции, миновала и врачи разрешили ее посещать. Правда, Игнатов пробыл в палате недолго. Поняв, что третий во время этого свидания лишний, он вышел из палаты. Проводив его взглядом, Нонна взглянула на Оленюка и удивилась:

– У тебя седые волосы появились – откуда?

– Так – слетал в одно место, – сделав небрежный жест рукой, ответил Оленюк.

– Неужели так сильно болтало? – продолжала удивляться Нонна.

– Еще как – никогда такого не было.

– Странно, а я думала, что в киевском угро работают смелые люди.

– А я тебя предупреждал, что ты зря со мной связалась, – усмехнулся Оленюк.

– Ничего, я привыкну. А обратно, так и быть, поездом поедем, если ты так сильно болтанки боишься.

Тем временем Игнатов поднялся на третий этаж – туда, где лежал Корней Капустин, или Моченый. Он все еще находился без сознания, а возле его палаты неотлучно дежурили двое вооруженных сотрудников КГБ. И в тот момент, когда Игнатов подошел к ним, из палаты вышли сразу несколько докторов, облаченных в белые халаты. Во главе этой процессии шествовала статная дама бальзаковского возраста, которую Игнатов до этого никогда здесь не видел. Однако врач, который был приставлен к Моченому, увидев Игнатова, тут же поспешил представить даме муровца:

– Вот человек из МУРа, который интересовался подробностями этого отравления – товарищ Игнатов.

Женщина остановилась и первой протянула руку для приветствия:

– Меня зовут Изольда Марковна Лопушанская.

Пожав ее мягкую ладошку, Игнатов поймал себя на мысли, что где-то уже слышал эти имя и отчество, но где именно припомнить не мог. Решив не терзать свою память, он попросил женщину выйти с ним на лестничную площадку для приватного разговора. Дама согласилась, попросив своих коллег подождать ее внизу, в холле первого этажа.

– Изольда Марковна, что вы можете сказать по поводу этого случая? – спросил Игнатов, как только они остались одни.

– Случай уникальный – в моей практике такого еще не было, – ответила женщина. – Человек отравился сильнейшим ядом, но остался жив. Судя по всему, то лекарство, которое он до этого принимал в течение нескольких дней, смогло нейтрализовать действие яда.

– А как этот яд мог попасть в его руки или в руки тех, кто его, возможно, пытался отравить?

– Ума не приложу, – развела руками Лопушанская. – В нашей стране этот яд есть только в нашей лаборатории в Институте Склифосовского – я его сама привезла из Венгрии. Но похитить его оттуда невозможно – он хранится в сейфе, а ключ я всегда ношу с собой.

И женщина распахнула ворот халата, чтобы показать сыщику цепочку у себя на шее, на которой висел упомянутый ключ.

– Может этот яд могли похитить до того, как он попал к вам в лабораторию? – спросил Игнатов.

– Исключено – он только несколько часов пробыл у меня дома в контейнерах, а утром я отвезла его в Институт.

– А с кем вы живете, Изольда Марковна?

Услышав этот вопрос, женщина с удивлением воззрилась на сыщика. И только спустя какое-то время ответила:

– С мужем я живу, молодой человек. Причем мой супруг весьма уважаемый и влиятельный в определенных кругах деятель.

– И на какие сферы распространяется его влияние, позвольте узнать? – не унимался Игнатов.

– На спортивные – он работает в управлении футбола заместителем начальника.

– То есть, вашего мужа зовут… – и Игнатов запнулся, пораженный внезапным открытием.

И тут же он вспомнил, где именно и от кого он впервые услышал имя и отчество этой женщины.

– Леонид Карпович Зольский, – закончила за сыщика его фразу Лопушанская.

– Да, действительно, это весьма уважаемый человек, – подтвердил слова женщины муровец, придя в себе после услышанного. – А он знает про этот случай?

– Что вы имеете в виду? – удивилась женщина.

– Ну, то, что человек после отравления вашим ядом остался жив?

– Да, я рассказала ему об этом.

– И как он на это отреагировал?

– Обыкновенно как – удивился. Это ведь действительно уникальный случай.

– А когда произошел этот разговор?

– Вчера вечером, когда мы ехали домой. Но почему вы об этом спрашиваете?

– Я ведь сыщик, поэтому и интересуюсь.

– Но в ваших вопросах сквозит какое-то подозрение в отношении моего супруга?

– Это вам так кажется, Изольда Марковна, – улыбнулся Игнатов. – Такова, увы, специфика моей работы. Скажите, после того разговора ваш муж никуда из дома не отлучался?

– Никуда – он постоянно находился со мной. Мы поужинали, посмотрели по телевизору кино и легли спать.

– А какой фильм показывали?

– «Никто не хотел умирать» Жалакявичуса.

«Точно – по второй программе, начало в 21.30», – вспомнил Игнатов. Он тоже смотрел эту трансляцию, вернее, начал смотреть, после чего заснул в кресле у телевизора. На середине фильма его разбудил Оленюк, но досматривать картину Игнатов не стал и ушел спать, оставив коллегу у телевизора одного.

– А сегодня утром ваш муж никуда не выходил? – задал очередной вопрос Игнатов.

– Никуда, если не считать выноса ведра с мусором.

– И долго он отсутствовал?

– Минут десять. Но он сказал, что курил на лестничной площадке.

– А друзья у него в вашем подъезде есть? Ну, те, к кому он обычно заходит в свободное время?

– Кирилл Линьков из девятнадцатой квартиры – она прямо над нами. Они оба футбольные фанаты, да еще в шахматы иногда играют.

Спустя полчаса Игнатов был уже на Кропоткинской улице, в доме, где проживал Зольский. Он поднялся на тот этаж, где жил Линьков, и нажал на кнопку звонка. Хозяин оказался дома и очень удивился, когда узнал, кто к нему пришел:

– МУР в моем доме – весьма оригинально!

– Ничего оригинального – я же пришел один, а не со всем управлением, – пошутил Игнатов, проходя в коридор.

В квартиру он проходить не стал и спросил без всяких предисловий:

– Скажите, к вам сегодня заходил ваш сосед – Леонид Карпович Зольский?

– Да, я как раз собрался бриться – мне надо было маму встретить из аэропорта. Мы только недавно приехали – рейс задержали.

– И зачем к вам заходил ваш сосед?

– Ему надо было куда-то позвонить.

– Но у него же дома есть свой телефон?

– Есть, но он сказал, что тот барахлит. Вот я и пустил. А что в этом такого?

– Ничего, – расплываясь в улыбке, произнес Игнатов. – Соседи всегда должны выручать друг друга.

13 октября 1973 года, суббота, Чили, Лампа, пригород Сантьяго

Алонсо Райнери вышел из автомобиля и сразу заметил человека, к которому приехал. Седовласый мужчина в накинутом на плечи пончо и соломенной шляпе, сидел в плетеном кресле возле входа в свой дом и курил гаванскую сигару. Это был Гильермо Риос – некогда известный чилийский боксер, а затем тренер, воспитавший не менее известного боксера Рамона Сапату, который в 1956 году представлял Чили на летних Олимпийских играх в Мельбурне, дошел до финала, но проиграл поединок советскому боксеру Геннадию Шаткову. Теперь Риос был на пенсии и бокс смотрел только по телевизору. Однако Райнери, нанося визит этому человеку, рассчитывал снова вернуть его в профессию.

– Добрый день, сеньор Риос! – обратился гость к бывшему боксеру.

Не вынимая сигару изо рта, хозяин дома смерил нежданного визитера оценивающим взглядом и, видимо вполне удовлетворенный его внешним видом, жестом пригласил гостя присесть рядом с собой в такое же плетеное кресло. При этом он не проронил ни слова.

– Хорошая погода для того, чтобы наслаждаться жизнью, – вновь нарушил тишину Райнери, откидываясь на спинку кресла.

– Трудно чем-либо наслаждаться в полной мере, когда к власти в стране пришла хунта, – нарушил наконец свое молчание Риос.

Гость бросил на него короткий взгляд и спросил:

– Разве можно так говорить, не зная, кто перед вами?

– Не все в этой жизни измеряется страхом, – ответил хозяин дома, по-прежнему дымя сигарой.

– Простите, синьор Риос, я забыл, что вы бывший боксер, – улыбнулся Райнери.

– Это все было в далеком прошлом.

– Разве десять лет назад это так далеко?

– Для меня – слишком.

– Но вы не хотели бы снова вернуться на ринг?

Эти слова заставили Риоса с удивлением посмотреть на гостя – не шутит ли он? Но длилось это недолго – в следующую секунду хозяин дома снова курил свою сигару и смотрел куда-то вдаль. Гость понял, что если его не прогнали после слов о боксе – а такое было вполне возможно и его об этом предупреждали те, кто давал ему адрес бывшего боксера – то можно смело продолжать разговор.

– Извините, я забыл вам представиться. Меня зовут Хорхе Куэвас, я представляю интересы одного молодого боксера по имени Анджей Кравчик.

Райнери специально представился вымышленным именем – в целях конспирации.

– Не знаю такого, – все так же глядя вдаль, сообщил Риос.

– Не удивительно, поскольку этот боксер еще ничем себя не проявил. Но он хочет участвовать в соревнованиях, которые скоро пройдут в Сантьяго, и ищет себе хорошего наставника. Мы подумали, что вы, синьор Риос, самая подходящая кандидатура.

– Вы ошиблись – я вам не подхожу, – ответил бывший боксер, даже не поворачивая головы.

– Мы вам хорошо заплатим – в эскудо или в американских долларах.

– Деньги меня не интересуют.

– Тогда вас должна заинтересовать идея – мы хотим бросить вызов Элою Пересу, который числится в любимчиках самого Пиночета.

Риос снова бросил косой взгляд на гостя, но и он длился недолго.

– Похвальное желание, но трудно выполнимое, – произнес бывший боксер.

– С вашей помощью у нас есть шанс его осуществить.

– Я много лет в отставке и мне не хочется возвращаться в прошлое.

В это время из дома вышла пожилая женщина и позвала:

– Гильермо, иди в дом – касуэла остынет.

Судя по всему, это была жена бывшего боксера, которая звала его на обед – отведать чилийской похлебки. И когда она удалилась обратно в дом, Риос отбросил в сторону недокуренную сигару и поднялся из кресла.

– Вас в дом я не зову, вы, наверное, торопитесь, – сказал Риос, обращаясь к гостю.

После чего он, даже не простившись, направился к обеденному столу. Однако у Райнери был в запасе еще один аргумент, который он приберег напоследок.

– Будет очень жаль, если Нельсон Агеро снова окажется победителем, – четко выговаривая каждое слово, произнес Райнери.

Едва в воздухе прозвучало это имя, как ноги Риоса остановились сами собой. Бывший боксер повернулся к гостю и спросил:

– При чем здесь этот человек?

– Он взялся готовить к соревнованиям Элоя Переса и обещает всем, что его подопечный всех победит.

Нельсон Агеро в свое время был не менее известным боксером, чем Гильермо Риос. Более того – они долгие годы были противниками друг друга в полусреднем весе и закончили свою спортивную карьеру практически одновременно. Но с одним нюансом: у Агеро было на одну победу больше, чем у Риоса. Именно этот факт и хотел использовать Райнери. Он был уверен, что Риос, услышав, кто является тренером Переса, не сможет устоять перед соблазном сразиться со своим бывшим соперником снова, чтобы уравнять счет. Даже несмотря на то, что теперь это будет сражение на тренерском мостике.

– И давно он тренирует Переса? – спросил Риос.

– Две недели назад они заключили контракт. Ведь ваш бывший визави, в отличие от вас, поддержал приход к власти хунты.

Услышав это, Риос какое-то время молчал, глядя куда-то в сторону и размышляя об услышанном. Наконец, он вновь перевел свой взгляд на гостя и спросил:

– Синьор Куэвас, вы любите косуэлу с бутербродами из томатной пасты?

– Обожаю, – ответил Райнери, хотя это было не самое любимое его блюдо.

– В таком случае я приглашаю вас за стол. Заодно обсудим и ваше предложение.

И Райнери, губы которого тронула мимолетная улыбка, отправился вслед за бывшим боксером в дом.

14 октября 1973 года, воскресенье, Украинская ССР, Днепропетровск, матч «Днепр» – «Динамо» (Москва)

На стадион «Метеор», который являлся домашней ареной футбольного клуба «Днепр», в этот день пришло на футбол 15 тысяч человек при вместимости арены в 36 тысяч зрителей. Непришедших отпугнула погода – было всего лишь четыре градуса тепла – и отсутствие настоящей интриги: «Днепр» занимал 9-е место и в оставшиеся игры не имел никаких шансов догнать фаворитов первенства. Именно поэтому в последние несколько туров на домашние игры «Днепра» приходило от 10 до 15 тысяч человек. И только 29 июля, когда здесь играл лидер первенства «Арарат», трибуны стадиона были заполнены под завязку – пришло 36 тысяч человек. «Днепр» тогда победил по пенальти 5:4.

Перед игрой с динамовцами Москвы днепровцы получили конкретную установку – играть на победу или на ничью, чтобы не дать увезти москвичам с Украины два полноценных очка. За это футболистам были обещаны хорошие премиальные. Так они получали по 65 рублей за победу, а здесь им могли «обломиться» все сто. Что касается гостей, то их стимулировать было не надо – они были фаворитами турнира и бились за «бронзу», держа, на всякий случай, в уме и «серебро».

Хозяева выставили на игру свой лучший состав: место в воротах занял Сергей Собецкий, в защите играли Анатолий Гринько, Петр Найда, Николай Богданов, в полузащите – Владимир Федоренко, Виктор Маслов, Роман Шнейдерман (капитан), Станислав Евсеенко, Анатолий Пилипчук (самый возрастной игрок – ему шел 30-й год), в нападении – Валерий Поркуян (еще один 30-летний игрок, но он был младше Пилипчука на 9 месяцев) и Виктор Романюк.

Динамовцы выставили следующий состав: в воротах Владимир Пильгуй, в защите – Владимир Басалаев, Сергей Никулин, Владимир Комаров, Владимир Долбоносов (капитан), в полузащите – Алексей Петрушин, Анатолий Байдачный, Олег Долматов, Юрий Жуков, в нападении – Анатолий Кожемякин и Геннадий Еврюжихин.

На правах фаворита первенства, гости с первых же минут ринулись в атаку, прижав хозяев поля к их воротам. Солировали в этих атаках двое – Кожемякин и Еврюжихин. Сидевший в гостевой ложе Адам Добрых, который специально остался на этот матч, чтобы собственными глазами увидеть, как будут «ломать» Кожемякина. Но вместо этого произошло совершенно иное. Получив мяч от Жукова, главный забивала динамовцев ворвался в штрафную площадь днепропетровцев и с такой силой ударил по мячу, что он вихрем пронесся мимо защитников и вратаря и угодил точно в правую «девятку». Часы на табло показывали всего лишь ll-ю минуту игры.

– Во дает Кожемяка! – услышал Добрых восхищенный возглас болельщика откуда-то сверху.

И в самом деле нападающий «Динамо» был хорош – играл с выдумкой, быстро передвигался по центру поля и постоянно отрывался от своего опекуна, который за ним явно не поспевал. И Добрых грешным делом подумал, что одним голом в исполнении Кожемякина дело сегодня не закончится. Однако сначала хозяева сравняли счет. Это сделал на 21-й минуте Поркуян, прорвавшийся по флангу и нанесший удар приблизительно с десяти метров в ближний угол ворот москвичей. Пильгуй оказался не готов к этому удару.

Однако минула всего одна минута с того момента, как днепропетровцы отпраздновали свой гол, как Кожемякин в прыжке головой снова вывел свою команду вперед.

«Вот ведь какой неугомонный! – подумал про себя Добрых. – Уже шестнадцатый мяч в чемпионате наколотил. Догнал, стервец, нашего Олежку Блохина. Когда же его, наконец, сломают?»

14 октября 1973 года, воскресенье, Москва, больница на улице Лобачевского; Измайлово, ресторан «Лесной»

В субботу всю ночь в больнице дежурил усиленный наряд из сотрудников КГБ и МУРа – охраняли Моченого. После того, что узнал Игнатов, у него возникло опасение, что Зольский суетился не случайно – своим телефонным звонком он мог привести в движение силы, которые были заинтересованы в том, чтобы Моченый замолчал навеки. Поэтому его палату, как и весь этаж, где она находилась, взяли под усиленный (но негласный – не бросающийся в глаза) надзор. Однако та ночь прошла спокойно. И начальство даже посетовало Игнатову: дескать, взбаламутил людей – может, Зольский совсем по иному поводу дорывался до телефона. Но чутье сыщика подсказывало Игнатову, что он не ошибся.

Вчера во второй половине дня в больнице, не привлекая внимания чекистов, побывал посланец Могола – тот самый Лось, которому дозвонился Зольский. Под видом человека, навещающего больного родственника, он прошел по этажу, где была палата Моченого, и внимательно изучил тех, кто ее охранял. И тем же вечером встретился с Моголом в ресторане «Лесной» – все встречи в чебуречной «Ландыш» главарь запретил, как только узнал, что Зольский под колпаком у легавых.

Лось сообщил, что Моченого охраняют двое рослых мужчин в штатском, один из которых сидит на стульчике у двери, а второй прохаживается у крайнего окошка, выходящего во двор.

– Если напасть внезапно, то есть шанс уложить обоих, ворваться в палату и укокошить Моченого, – сделал вывод Лось, глядя на то, как Могол уплетает мясной салат.

– Но ты же говоришь, что он лежит в самой крайней палате? – поднял глаза на докладчика Могол, отрываясь от тарелки с едой. – А знаешь, почему легавые так поступили? Чтобы исключить вероятность внезапного нападения. Ведь те двое вертухаев наверняка секут, кто идет к ним по коридору. Вот и тебя наверняка срисовали, когда ты со своей авоськой с яблоками шастал по коридору. К тому же нападать средь бела дня, это значит поднять на уши всю больницу. Если что-то не так пойдет, туда враз все местное отделение милиции сбежится и шансов выбраться из больницы будет меньше, чем если мы нападем внезапно – например, ночью.

– Как же мы незаметно туда попадем, если ночью вход посетителей в больницу закрыт? – удивился Лось.

– А зачем попадать туда незаметно – мы официально туда устроимся, – вытирая салфеткой губы, ответил Могол. – Моченый в каком отделении кантуется?

– В хирургическом, на третьем этаже.

– Вот именно туда мы своего человечка и отправим – под видом больного. У меня есть один знакомый врач, который ему направление выпишет по факту какой-нибудь грыжи или аппендицита. Устроится он туда сегодня, когда все ведущие врачи, кроме дежурного, отдыхают. То есть особо осматривать его не станут – на завтра перенесут. Но завтра его там уже не будет – он сегодня же ночью Моченого навестит и слиняет.

– Толково придумано, – не скрывая своего восхищения, произнес Лось. – Кого послать собираешься?

– Леху Молчуна. Пришли его ко мне через часик, а я тем временем с доктором свяжусь – пусть направление накатает. Ну, чего стоишь – двигай копытами.

И Лось отправился исполнять приказ своего патрона, хотя до этого рассчитывал засесть в ресторане и перекусить, поскольку с утра не держал во рту даже маковой росины.

14 октября 1973 года, воскресенье, Украинская ССР, Днепропетровск, матч «Днепр» – «Динамо» (Москва)

Первый тайм матча так и закончился – 2:1 в пользу гостей. А едва началась вторая половина игры, как Маслов восстановил равновесие в счете – 2:2. Добрых взглянул на табло – шла 52-м минута и до конца матча оставалось почти 40 минут. «Может, днепровцы сумеют сохранить этот счет и доведут дело до пенальти? Тогда москвичи в лучшем случае сумеют увезти отсюда очко. Но что же никто не атакует Кожемякина?».

Сначала за динамовским форвардом охотился его опекун, который пару раз так саданул его по ногам, что тот дважды упал на газон. Но после второго удара судья сделал предупреждение ретивому опекуну, после чего он несколько успокоился. А Кожемякин продолжил свои рейды в штрафную соперника. Он явно нацеливался на хет-трик – на третий гол в своем исполнении. Но в тот момент, когда он в очередной раз вышел на ударную позицию, сзади его снова ударили по ногам. И судья тут же указал на одиннадцатиметровую отметку. Удар отправился пробивать Долматов. И сделал это безукоризненно – мяч полетел в один угол, а вратарь бросился в другой. Счет стал 3:2. Шла 65-я минута.

Между тем гости не собирались останавливаться на достигнутом и продолжали атаковать. А тут еще тренер москвичей Гавриил Качалин выпустил свежие силы – вместо Жукова на поле выбежал Юрий Пудышев. И игра динамовцев обрела новую остроту. Фланговые атаки стали следовать одна за другой, а барражирующий в центре поля Кожемякин каждый раз опасно угрожал воротам хозяев, нанося один опасный удар за другим. Четвертый гол напрашивался сам собой и должен был поставить окончательную точку в этом противостоянии. Но гола так и не случилось. Вместо этого на 79-й минуте Кожемякин снова ворвался в штрафную днепропетровцев, чтобы в красивом прыжке головой перенаправить мяч в ворота Собецкого. Но тот не стал ждать этого момента и тоже взмыл вверх. Два футболиста столкнулись в воздухе и спустя секунду рухнули на газон один за другим. При этом Кожемякин оказался снизу, а вратарь упал на него сверху – прямо на вытянутую ногу. Раздался глухой удар, после которого стадион огласил громкий крик – это Кожемякин закричал от дикой боли. Встать самостоятельно он уже не смог – его унесли с поля на носилках. Лучшего бомбардира «Динамо» и всего первенства несли в раздевалку, а он смотрел в вечернее небо и по лицу его катились слезы – в эти мгновения он ясно осознал, что чемпионат для него уже закончился.

14 октября 1973 года, воскресенье, Москва, Цветной бульвар, квартира Игнатовых

Вот уже который день Оленюк столовался в квартире Игнатова и стал там своим человеком. У него сложились прекрасные отношения с матерью Алексея, Зоей Петровной, которая работала в Останкино. Практически каждый свободный вечер они вели непринужденные беседы на разные темы, в которых Игнатов обычно не участвовал. В это время он предпочитал отдыхать – либо с книгой, либо тупо уставясь в экран черно-белого телевизора «Горизонт». Вот и в этот вечер все было, как обычно: Оленюк с хозяйкой сидели на кухне за чашкой чая и общались, а Игнатов кемарил у экрана, где по четвертой программе шел фильм-спектакль «Когда отступают тени». И в тот самый момент, когда Игнатову снилось что-то приятное, в коридоре начал трезвонить телефон. Разбуженный этим звонком, Игнатов поднялся с дивана и отправился на зов. Когда он поднял трубку, то услышал на другом конце провода голос сотрудника КГБ Влада Забелина, с которым он был на оперативной связи. Дело в том, что, когда чекисты взяли Зольского в оперативную разработку по делу о тотализаторе, они не вывели из дела МУР, поскольку в ближайших контактах Зольского числился вор в законе Могол и его люди, на которых в московском угро была собрана обширная информация. Естественно, глупо было этими данными не воспользоваться, что чекисты и делали. Вот и теперь, позвонив Игнатову, Забелин завел разговор о том же – о людях Могола.

– Сегодня днем в ресторане «Лесной» Могол встречался со своим человеком – Константином Егоркиным по кличке Лось, – сообщил Забелин. – О чем они говорили, мы не знаем, но из ресторана Лось отправился на Пятницкую улицу, в дом № 16, где проживает некто Алексей Паршин. Тебе знаком этот человек?

– Еще бы – Леха Молчун, две судимости: одна за разбой, а другая за нанесение тяжких увечий, – сообщил Игнатов, окончательно отойдя ото сна. – Он у Могола проходит по категории вышибал. Если надо из кого-то душу вышибить, то обращаются к Молчуну. И зачем к нему приезжал Лось?

– Мы не знаем, но они вдвоем отправились в «Лесной», где встретились с Моголом. После чего Лось уехал к себе домой на Новую Басманную, а Молчун пропал.

– Как пропал?

– Наши люди вели его в метро, но на «Парке культуры» он затерялся в толпе и больше его не видели.

– Может, почуял слежку?

– Может быть, но факт остается фактом – он скрылся. И вот это меня сильно беспокоит – ведь он не зря встречался с Моголом.

– Конечно, не зря, – согласился Игнатов и на какое-то время умолк, переваривая полученную информацию.

– Может, Могол дал ему задание по тотализатору – по последней кубковой игре? – предположил Забелин. – При таком раскладе, куда он мог поехать?

– Куда угодно. Только я сомневаюсь, что это с «тотошкой» связано – я же говорю, что Молчун у них вышибалой работает.

– Думаешь, поехал из кого-то душу вышибать?

– А в больнице сколько человек оставили? – спросил внезапно Игнатов.

– Двое на входе, двое на втором этаже, возле Нонны, и двое на этаже, где лежит Моченый. Так ты думаешь?..

Игнатов не дослушал своего собеседника – бросил трубку на аппарат и схватил с вешалки куртку.

– Влас, на выезд! – крикнул он своему приятелю и первым выбежал на лестничную площадку.

14 октября 1973 года, воскресенье, Москва, больница на улице Лобачевского

Вот уже полчаса как Моченый очнулся после четырехдневной отключки, но открывать глаза не спешил – прислушивался. Он понял, что лежит в больнице под капельницей и слышал, как рядом хлопотала медсестра, которая мурлыкала себе под нос песню Эдиты Пьехи «Наш сосед» и хлопала дверцами шкафчика, доставая оттуда очередную бутылочку с лекарством, которую она собиралась пристроить к капельнице, вместо прежней, уже почти опорожненной. Поняв, что кроме нее в палате больше никого нет, Моченый слегка приоткрыл глаза, чтобы убедиться в правильности своего предположения. Так и есть – в палате они были вдвоем. Но это совершенно не означало, что Моченый был предоставлен самому себе и лежит в этой больнице без охраны. Ведь он прекрасно помнил, что до последнего отстреливался на стадионе от милиционеров, пока не потерял сознание. Значит, привезли его сюда стражи порядка и они обязательно должны были быть где-то поблизости – например, за дверями этой палаты, в коридоре. И если, к примеру, он попробует напасть на медсестру, на шум наверняка сбегутся легавые. Поэтому Моченый решил и дальше изображать бессознательное состояние, чтобы собрать побольше информации о ситуации и выработать план своих будущих действий.

В тот момент, когда медсестра прилаживала бутылочку к капельнице, в палату заглянул один из охранников.

– Ну, как, Леночка, дела у нашего пациента? – поинтересовался он.

– Как видите, все по-прежнему – в сознание пока не пришел, – последовал ответ.

– Неужели врачи правду говорят, что такие больные могут лежать месяцами? – продолжал задавать вопросы охранник.

– Могут, – подтвердила медсестра. – У нас один больной лежал таким вот овощем более полугода. Потом очнулся, а через сутки взял да и умер.

– Какие ужасы вы рассказываете, – покачал головой охранник. – Надеюсь, с нашим пациентом такого не случится.

– А он вам что, родственник?

– Упаси меня бог от таких родственников, – отмахнулся охранник. – Но кадр для нас очень ценный, как мы выражаемся – источник информации. Так что вы постарайтесь, чтобы он у нас не окочурился.

– А я что делаю? – удивилась медсестра. – Видите, новый физраствор к капельнице пристраиваю – его на добрый час хватит.

– А что слышно про ту женщину? – поинтересовался охранник.

– Про ту, что этот ваш кадр едва на тот свет не отправил? – догадалась медсестра. – Вот с ней все в порядке – поправляется. Под нами она как раз лежит – можете ее навестить при случае.

– Нам отлучаться нельзя, Леночка – я потому вас и спрашиваю. Ну, ладно, не буду вам мешать, – и охранник закрыл дверь.

А медсестра еще какое-то время пробыла в палате, после чего покинула ее, оставив пациента одного.

Моченый прислушался – за дверью какое-то время слышались голоса, после чего все стихло. Видимо, медсестра ушла, а охранник остался за дверью, присев на стул. Шансов на то, что он снова войдет, было мало, поэтому Моченый еще какое-то время полежал, размышляя над услышанным.

«Значит, эта лярва из магазина выжила? Везучая, стерва! Или у меня уже прицел сбился – рука дрогнула? Я ведь в последнее время перестал «пером» работать, все больше из окон людей выбрасывал. Вот и потерял сноровку. Ну, ничего, это дело можно исправить. Если этой сучке глотку не заткнуть, она от меня не отстанет. Да и не хорошо это – уже начатое дело оставлять недоделанным. Примета плохая».

Подумав об этом, Моченый решил действовать. Он отсоединил от себя капельницу и встал на ноги. Ступая босыми ногами по полу, он подошел к окну. На дворе был вечер и больничный двор был освещен фонарями, в свете которых Моченый определил, что его палата находится на третьем этаже. Не самое большое расстояние до земли. Но главное, он заметил, что окно нижней палаты слегка приоткрыто, что давало ему шанс через него проникнуть к своей жертве, которую он не сумел с одного удара отправить на тот свет. Теперь он решил действовать наверняка. Для этого он содрал с постели две простыни и скатал их в длинный жгут, привязав обе половины друг к другу. Затем он привязал один конец простыни к батарее парового отопления, а другой конец сбросил вниз, но не над окном второго этажа, а по стене – чтобы из нижней палаты его не заметили. После чего отодрал от капельницы шланг и намотал его на ладонь – удавка для будущей жертвы. И только после этого он встал на подоконник и взял в руки жгут, чтобы осторожно спуститься вниз.

* * *

Игнатов с Оленюком приехали в больницу на такси. Когда они вошли внутрь, было уже половина десятого вечера. Догадаться об этом можно было даже не глядя на часы – в телевизоре, который стоял за стойкой регистраторши, как раз заканчивалась программа «Время»: там показывали спортивный сюжет об очередном туре футбольного первенства. Комментатор сообщал результат матча «Днепр» (Днепропетровск) – «Динамо» (Москва), который закончился победой москвичей со счетом 3:2. Затем было объявлено, что тяжелую травму в этой игре получил один из главных претендентов на звание лучшего бомбардира первенства Анатолий Кожемякин. Однако обсуждать эту тему у сыщиков времени не было, поэтому Игнатов, показав регистраторше свое удостоверение, спросил:

– Скажите, за последние час-полтора кто-нибудь поступал в больницу в качестве больного?

– Минут пятнадцать назад «скорая» привезла к нам пациента с приступом панкреатита, – сообщила регистраторша.

– А своим ходом, по направлению, кто-нибудь приходил? – вновь спросил Игнатов.

– Был один мужчина около часа назад, – и регистраторша заглянула в журнал. – Панкратов Игорь Петрович, 1940 года рождения, поступил с аппендицитом.

– Куда его направили?

– В хирургическое отделение, в палату номер пять.

– Это же рядом с палатой Моченого, – сообщил своему приятелю Игнатов.

И они, перескакивая через ступеньки, бросились по лестнице на третий этаж.

* * *

Моченый осторожно спустился по жгуту из простыни до подоконника второго этажа и заглянул в приоткрытое окно палаты. Это было небольшое помещение, где в дальнем углу находилась единственная кровать, на которой кто-то лежал. Причем, на удачу незваного гостя – спиной к окну. Судя по всему это была та самая продавщица, которую Моченый ударил ножом на стадионе. Женщина лежала, накрывшись по плечи одеялом, и не шевелилась. «Спит, сука, – подумал Моченый, осторожно ступая босой ногой на подоконник. – Это мне на руку – сонную душить сподручнее, шуму меньше».

Взявшись за оконную раму, Моченый приоткрыл ее пошире, чтобы боком пролезть в палату. При этом он не сводил взгляда с женщины. Но та не шевелилась, сморенная крепким сном. В коридоре тоже было тихо – охрана явно пребывала в уверенности, что их подопечной ничто не угрожает.

Оказавшись на подоконнике внутри палаты, Моченый присел на корточки и все так же осторожно опустил на пол сначала одну ногу, затем другую. Потом размотал с ладони шланг от капельницы, зажав его в обеих руках. Теперь надо было преодолеть расстояние всего в несколько шагов до кровати и набросить этот шланг на шею спящей. Плевое дело для человека, который отправил на тот свет уже не одного, а сразу нескольких человек и не зря носил свою кличку. И Моченый сделал первый шаг к кровати.

* * *

Леха Молчун попал в палату, где вместе с ним лежали еще четверо мужчин. Однако знакомиться с ними вновь прибывший не собирался – его пребывание здесь не должно было затянуться надолго. За тот час, что он находился в больнице, Молчун успел один раз выйти из палаты, чтобы сходить в туалет. На самом деле он хотел изучить, как ведут себя охранники у дверей палаты, где лежал Моченый. Увиденное его вполне удовлетворило: один охранник читал газету, а другой дремал прямо на стуле. Значит, расправиться с ними можно было достаточно легко, используя фактор внезапности. Когда часы на запястье Молчуна показали половину десятого вечера, он вновь поднялся со своей койки и направился к выходу, прихватив с собой полотенце, висевшее на коечной спинке. Под него он спрятал пистолет, который незаметно вытащил из брючного кармана. Он собирался выйти из палаты, в несколько прыжков преодолеть расстояние до охранников и в упор расстрелять их. После чего ворваться к Моченому, проделать то же самое с ним и немедленно скрыться, пока вся больница не встала бы на уши. На все про все у Молчуна должно было уйти две, максимум три минуты. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает. В данном случае в роли последнего выступил МУР в лице Алексея Игнатова. Именно с ним Молчун и столкнулся лицом к лицу, едва открыв дверь палаты.

– Привет, Молчун, – первым среагировал на эту встречу муровец и, схватив преступника за обе руки, рывком вытянул его из палаты.

В следующую секунду он сделал бандиту подсечку, как учили их в МУРе на занятиях по самбо, и вместе с ним рухнул на пол. При этом не ожидавший этого нападения Молчун выпустил из рук оружие, и оно с шумом отлетело к стене. В это время на помощь приятелю пришел Оленюк, который набросился на Молчуна сзади и, проведя болевой прием, прижал его голову к полу. Вскоре здесь же оказался один из охранников, что начисто перечеркивало все шансы преступника на спасение – одному против троих ему справиться было не под силу. И в этот миг второй охранник, который успел забежать в палату Моченого, выскочил в коридор и закричал:

– Капустин сбежал!

– Ну-ка, Влас, проверь, куда подевался этот гаденыш, – попросил Игнатов приятеля, занимая его место и продолжая удерживать Молчуна в лежачем положении.

Оленюк встал с пола и бросился к палате. Когда он вбежал туда, охранник суетился возле раскрытого окна, сжимая в руках жгут из простыни.

– Через окно сиганул, зараза! – сообщил охранник.

Оленюк высунулся наружу и заметил, что окно нижнего этажа распахнуто почти настежь. Вспомнив, кто именно лежит в этой палате, Оленюк выхватил у охранника простыню и чуть ли не выбросился в окно. И, как оказалось, вовремя.

Когда он оказался на подоконнике второго этажа, он увидел, как некий мужчина в больничной пижаме накидывает на шею Нонны пластиковый шланг от капельницы. И в тот самый миг, когда шланг затянулся на горле несчастной, Оленюк со всей силы саданул ребром ладони по шее Моченого. Удар был настолько сильным, что бандит ослабил удавку и женщина упала сначала на кровать, а затем сползла на пол. А Оленюк нанес следующий удар – на этот раз кулаком в челюсть. Моченый рухнул спиной на кровать, но в процессе падения успел вскинуть ноги и ударом одной из них отбросил сыщика назад. Затем он схватил с кровати подушку и, размахивая ею, стал наступать на Оленюка. И пока тот кулаками пытался отбить подушку в сторону, сумел нанести ему мощный удар ногой в пах. Сыщик согнулся в три погибели, а Моченый уже было собрался добить его ударом кулака в затылок, но в это время в палату вбежали оба охранника, дежурившие у дверей. Один из них бросился к Нонне, а второй к Моченому. Понимая, что с такой оравой ему в одиночку не справится, тот перепрыгнул через Оленюка и, вскочив на подоконник, схватился за простыню и выбросил себя вниз. Когда охранник высунулся в окно, Моченый уже успел спрыгнуть на землю и, сверкая босыми пятками, бросился бежать к входным воротам. На его удачу в это самое время туда же ехали «Жигули», за рулем которых находился заместитель главного врача больницы. Догнав автомобиль, Моченый на ходу открыл переднюю дверцу и буквально выбросил на асфальт совершенно ошалевшего доктора. После чего занял его место за рулем и надавил на педаль газа. Автомобиль резко набрал скорость и, протаранив металлические ворота, вырвался на улицу Лобачевского и спустя несколько секунд скрылся из вида где-то в районе Мичуринского проспекта.

15 октября 1973 года, понедельник, поезд Днепропетровск – Москва

В купе, где лежал с перебинтованной эластичным бинтом ногой Кожемякин, набилось около десятка футболистов московского «Динамо». В основном это была молодежь чуть старше самого Анатолия, которая всегда поддерживала с ним хорошие отношения. Более зрелых игроков здесь не было. Они, конечно, выразили свое сочувствие одноклубнику, но некоторые из них в душе тихо радовались тому, что его постигла столь тяжелая травма – разрыв крестообразных связок. После такого несчастья можно было забыть о футболе в лучшем случае месяцев этак на шесть, в худшем – на год. Это, конечно, вносило дисбаланс в атакующие порядки динамовцев, но в то же время позволяло ветеранам не бояться молодежного нашествия и разговоров о том, что их время уже прошло и надо уступить место «желторотикам». Стремительному и яркому взлету Кожемякина динамовцы из числа старожилов откровенно завидовали и только ждали момента, когда он споткнется. Вчера этот случай как раз и произошел. Впрочем, выбывание из состава Кожемякина открывало дорогу и молодым футболистам, которые редко играли за основу, в основном задействованные в дубле.

Между тем в сезоне-73 тренеры «Динамо» пытались сохранить баланс между опытом и молодостью. Поэтому зрелые футболисты и молодежь выходили на поле почти в равных количествах – по 6–7 человек. Так, в той роковой игре для Кожемякина, игроков, родившихся в период 1944–1949 годов было шестеро: Еврюжихин (1944), Басалаев (1945), Эштреков (1947) – именно он и заменил травмированного Кожемякина, Пильгуй (1948), Долматов (1948), Долбоносов (1949). Футболистов, родившихся в период 1950–1954 годов на поле играло семеро: Жуков (1950), Никулин (1951), Комаров (1952), Байдачный (1952), Петрушин (1952), Кожемякин (1953)? Пудышев (1954).

– Толик, ты сильно не переживай по поводу травмы – у каждой медали есть своя оборотная сторона, – успокаивал коллегу, лежавшего на нижней полке, Евгений Жуков.

– И какая вторая сторона у этой медали? – удивился Кожемякин.

– У тебя же молодая жена все время будет под боком, а в этом деле нога не главное.

После этих слов дружный хохот потряс стены, переполненного народом купе.

– А вообще твоей Наталье надо золотой памятник поставить – если бы не она, то сидеть бы тебе, Толик, в дубле, – после того, как смех стих, произнес другой приятель Кожемякина – Анатолий Байдачный.

И в этом утверждении была своя доля истины – встреча с будущей женой и в самом деле самым благотворным образом сказалась на карьере Кожемякина.

Ретроспекция. Май 1971 года, Чехословакия, Прага, молодежный чемпионат Европы среди 18-летних; апрель 1972 года, Кубок обладателей кубков

Взлет в карьере Кожемякина начался поздней весной 1971 года, когда тренер Евгений Лядин включил его в состав молодежной сборной СССР, которой предстояло вылететь в Прагу на первый неофициальный чемпионат Европы среди 18-летних (тогда он назывался «юношеский турнир УЕФА). Причем в составе родного «Динамо» Кожемякин в ту пору в основе практически не играл, выступая в дубле. Константин Бесков считал, что время Кожемякина еще не пришло. Но Лядин талантливого паренька приметил. Впрочем, не только его – вторым приглашенным из того же московского «Динамо» был Анатолий Байдачный, с которым Кожемякин должен был составить ударную пару в нападении: Байдачный на правом фланге, Кожемякин – в центре. Кроме этого, Лядин поставил на левый фланг Олега Блохина из киевского «Динамо», а в роли их распасовщика должен был выступить Леонид Буряк из одесского «Черноморца». Вот этой четверке «мушкетеров» и предстояло составить ударную силу той юношеской сборной СССР.

Наша команда уверенно прошла групповой турнир и в полуфинале вышла на сборную Англии. И уже в первом тайме «мушкетеры» сказали свое веское слово – гол со штрафного (с 30 метров!) забил Кожемякин, выведя советскую сборную вперед. Этот счет сохранялся вплоть до последней минуты игры и, сохранись, выводил нашу команду в финал. Но фортуна подвела. Буквально за полминуты до конца матча британцы пошли в последнюю атаку. Последовал навес в нашу штрафную, вратарь Роменский не стал покидать ворот, а защитник не сумел дотянуться головой до мяча. И тот закатился в ближний угол. Счет стал 1:1 и были назначены пенальти, в которых успех сопутствовал англичанам, у которых вратарь изобрел нетрадиционный способ защиты ворот – он во время удара начинал размахивать руками во все стороны, отвлекая внимание бьющих. И добился своего – трое наших промазали. Забили только Кожемякин и Блохин, на которых эти фортели английского голкипера не произвели никакого впечатления – разве что только разозлили. Кстати, после чемпионата судейский комитет УЕФА запретил вратарям размахивать руками во время исполнения пенальти, но поезд для нас уже ушел.

Практически тот же сюжет повторился и в матче нашей сборной за третье место. Ее соперником была команда ГДР. Мы снова вели по, причем гол, и опять со штрафного, забил Кожемякин. Но и здесь соперник сумел отыграться. Затем были назначены пенальти, где наши ребята снова выступили хуже своих визави. В итоге сборная СССР заняла 4-е место, не проиграв ни одного (!) матча в основное время.

Между тем лучшим бомбардиром турнира стал Анатолий Кожемякин, который забил семь мячей (а всего тройка Байдачный – Кожемякин – Блохин отметилась 12 голами). Но это было еще не все. Своей игрой Кожемякин настолько поразил всех, видевших это, что помимо бомбардирского звания, специально под него ввели приз лучшему футболисту европейского чемпионата, в прошлые годы не вручавшийся. А лучшим голом в его исполнении был признан тот, что он забил бельгийцам. Выглядело это так. Атаку начал Байдачный, который, едва перейдя центральную линию, сделал длинную диагональ на угол штрафной. В это время Кожемякин вынырнул из-под защитника, принял мяч на грудь, бедром перебросил через себя и соперника и, развернувшись, пробил с лета. Все было сделано буквально на одном метре.

Вернувшись домой триумфатором, Кожемякин тут же попадает в основной состав «Динамо». И в сезоне 1971 года забивает 7 мячей, становясь лучшим бомбардиром команды. Казалось, что футболист крепко ухватил птицу счастья за хвост. Но это, увы, было не так. В 1972 году карьера Кожемякина едва не пошла прахом. Хотя начиналось все прекрасно.

Ранней весной тренер сборной СССР Александр Пономарев приглашает Кожемякина в национальную сборную. Дебют футболиста в ней состоялся 29 марта в товарищеском матче против сборной Болгарии в Софии. Он закончился вничью 1:1 (у нас гол забил Виктор Колотов). Первый блин оказался комом. Вот как об этом написал еженедельник «Футбол-Хоккей»:

«…Строго говоря, в составе сборной СССР было только два новичка – Гуцаев и Кожемякин. Еще совсем недавно, меньше года назад, оба они входили в состав юношеской команды страны. Стаж выступлений за сборную третьего нашего форварда – Иштояна также весьма невелик. В довершение ко всему все эти нападающие впервые вместе вышли на поле, так что, видимо, не случайно линия нападения нашей сборной была в этом матче слабейшей. Причем трудно упрекнуть кого-либо одного из форвардов, все упреки и замечания они должны делить на троих.

Но так или иначе, а в этом матче нападение сборной СССР практически не угрожало воротам хозяев поля…»

В итоге в том году Кожемякина в игры за сборную больше не привлекали. Причем, не только по причине неуверенной игры с болгарами – была и более веская причина.

В том же марте 1972 года московское «Динамо» играло в Кубке обладателей Кубков. В 1/4 финала ему противостояла югославская команда «Црвена звезда» – сильный клуб. Однако, если в первом матче была зафиксирована ничья 1:1, то во втором (в Ташкенте) удача сопутствовала динамовцам 2:1. Причем Кожемякин сумел отличиться в обоих играх – забил по голу. И его гол во второй игре оказался решающим – он принес динамовцам победу.

После этого динамовцы вышли в 1/2 финала, где им противостояли их одноклубники, но из Восточного Берлина. И та игра складывалась в пользу москвичей – они вели в счете по (гол забил Еврюжихин) и должны были победить. Но на 83-й минуте случилась неожиданное. Одна из редких контратак берлинцев завершилась столкновением в штрафной москвичей Ральфа Шуленберга и Валерия Зыкова. Последний упал на газон, а мяч отскочил к Кожемякину, находившемуся на углу штрафной площади. Ему бы отбить мяч подальше в поле, а он вместо этого… взял его в руки (!?). И венгерский рефери тут же указал на одиннадцатиметровую отметку. После чего Норберт Йоханнсен сравнял счет, украв у нас победу.

На следующий день в гостинице состоялось комсомольское собрание, на котором обсуждался всего один вопрос: «О недостойном поведении игрока московского «Динамо» комсомольца Кожемякина Анатолия Евгеньевича, повлекшее за собой печальные последствия по мере его необдуманных действий на поле во время матча с командой «Динамо» (Берлин)». На нем провинившийся повинился и объяснил свой поступок случайностью.

– Мне послышалось, что судья дал свисток, вот я и взял мяч в руки, чтобы выбить его в поле. Это просто слуховой обман и ничто больше.

– Но судья не свистел, – напомнил игроку один из его товарищей.

– Но я же слышал! Может, кто-то с трибуны свистнул, а я перепутал этот свист с судейским свистком, – продолжал стоять на своем Кожемякин.

Собрание не могло длиться слишком долго, поскольку через час динамовцам надо было быть в аэропорту и вылететь обратно на родину. В итоге было принято решение вынести Кожемякину общественное порицание и отстранить его от участия в еврокубковых матчах. Что понятно – никто не мог дать гарантию, что футболист в решающий момент вновь не услышит несуществующий судейский свисток и не возьмет мяч в руки снова. Поэтому в следующей игре с берлинцами (а он проходил в Тбилиси) Кожемякин на поле не вышел, а весь матч просидел на скамейке запасных. Ту игру москвичи выиграли по пенальти 4:1 (основное время – 1:1). После этого подопечные Бескова вышли в финал, где их дожидался шотландский «Глазго Рейнджере». Что произошло на этом матче, мы уже знаем – шотландцы победили 3:2 не без помощи своих болельщиков, которые, видя, что их кумиры вот-вот пропустят мяч и счет сравняется, высыпали на поле и сорвали концовку игры. Матч потом был все-таки доигран, но кураж у динамовцев уже пропал и сравнять счет они не сумели. Кожемякин в той игре не участвовал, поэтому отнести это поражение на свой счет был не вправе. А ведь появись он тогда на поле, вполне вероятно, что матч мог сложиться для «Динамо» совершенно иначе.

Все эти напасти, свалившиеся на молодого футболиста в одночасье, выбили его из колеи. И он загулял – стал пропускать тренировки и потерял место не только в основе, но и в дубле. В итоге в том сезоне он забил в 11 матчах всего лишь один мяч. Явный провал для недавнего лучшего бомбардира команды. И тогда его дисквалифицировали за такое поведение на два года условно – чтобы одумался. Но Кожемякин стал подумывать о том, как бы вообще уйти из команды в другой клуб. Но затем он познакомился со своей будущей женой Натальей и его дела понемногу пошли на лад. А познакомил их Евгений Жуков. Он встречался с девушкой, у которой была подруга. И вот однажды Жуков попросил ее: мол, приведи на следующее свидание свою подругу – вдруг у них с Толей что-то получится. И ведь действительно получилось. Вскоре Анатолий и Наталья поженились, а потом грянул лучший сезон в карьере Кожемякина – сезон 1973 года, когда он вновь стал лучшим бомбардиром «Динамо» и вернулся в состав первой сборной.

15 октября 1973 года, понедельник, Москва, Киевский вокзал

Когда поезд с футболистами прибыл в столицу, на вокзале Кожемякина уже ждала «скорая помощь». Товарищи помогли ему доковылять до «скорой», которая отвезла футболиста в ЦИТО, где за его ногу взялась знаменитый спортивный врач-ортопед Зоя Миронова, основатель спортивной травматологии в СССР. Еще в 1952 году в ЦИТО было создано отделение спортивной, балетной и цирковой травмы, которое возглавила Миронова. По результатам сделанных ею в 1952–1962 годах 931 операции на коленном суставе, в 1962 году Миронова защитила докторскую диссертацию на тему «Повреждение менисков и связок коленного сустава при занятиях спортом». Так что Кожемякин попал в надежные руки, с помощью которых он рассчитывал если не на быстрое выздоровление, то хотя бы на возвращение в большой футбол. Не в этом, так в следующем сезоне.

15 октября 1973 года, понедельник, Ереван, городской аэропорт

ИЛ-62 приземлился в аэропорту города Еревана в двенадцать часов дня по местному времени. Находившийся на его борту председатель КГБ Армении Аркадий Рогозин вместе со своим помощником спустились по трапу на бетонку, где их поджидал личный водитель главного чекиста Армении, приехавший в аэропорт за час до их прилета.

– Как долетели, Аркадий Павлович? – спросил водитель, принимая из рук шефа портфель.

– Спасибо, Саша, нормально. Как дела в управлении?

– Без происшествий, – сообщил водитель, открывая перед Рогозиным дверцу персональной «Волги».

Генерал КГБ уселся на заднее сиденье, а его помощник занял место рядом с водителем. Спустя минуту автомобиль уже выезжал через специальный КПП за территорию аэропорта. Их путь теперь лежал в здание республиканского КГБ на улице Налбандяна. Глядя на проплывающие за окном городские пейзажи, Рогозин мысленно перебирал в памяти свою вчерашнюю встречу с председателем КГБ СССР Юрием Андроповым, специально вызвавшим его в Москву из Еревана.

Ретроспекция. 14 октября 1973 года, воскресенье, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР, кабинет Юрия Андропова

Андропов вызвал Рогозина не случайно – его интересовали результаты расследования резонансного дела об осквернении памятника Ленину. Дело в том, что на днях должно было состояться очередное заседание Политбюро, посвященное проблемам национальных отношений и этот вопрос обязательно должен был там подняться. А поскольку за его расследование отвечали чекисты, то естественно, все вопросы должны были адресоваться Андропову. Поэтому, едва Рогозин пришел в его кабинет и занял место на стуле напротив него, Андропов поинтересовался, как идет расследование.

– Пока порадовать нечем, Юрий Владимирович, – честно признался Рогозин. – Но мне сдается, что мой заместитель Михаелян намеренно торпедирует это расследование.

– Вот как? – вскинул брови Андропов. – У вас есть конкретные факты этого саботажа?

– Фактов нет, но есть интуиция. И вообще это дело породило в республике множество кривотолков и я боюсь, как бы это не вышло нам боком.

– В каком смысле?

– В смысле, что эта выходка с памятником, судя по всему, дело рук молодых людей, активных болельщиков «Арарата». А он, как вы знаете, на подъеме – рвется к золотым медалям. Поэтому, найди мы сейчас этих «художников» и арестуй их, могут вспыхнуть протесты.

– Вот и я о том же говорил вчера Суслову, – морща лоб, сообщил Андропов. – Но он и слышать ничего не хочет – считает, что этот вандализм надо раскрыть и осудить публично. А тут еще вот это вышло некстати, – и шеф КГБ выложил на стол несколько газет.

– Что это? – спросил Рогозин.

– Зарубежная пресса, где освещается осквернение памятника Ленину. Оперативно работают, сволочи – можете полюбоваться.

Гость взял одну из газет и быстро нашел нужную статью. Открывала ее огромная фотография, где была запечатлена спина ереванского памятника вождю, на которой красовалась цифра восемь, старательно выведенная белой краской.

– Пишут, что таким образом армянская оппозиция выразила свой протест против советизации своей республики, против ленинской идеи дружбы народов. Вот ведь как повернули, мерзавцы.

Пролистав газету, Рогозин вернул ее обратно на стол и заметил:

– Я об этом и говорю – многие люди в Армении только и ждут, когда мы сделаем свой следующий шаг, чтобы оттоптаться на нем по полной программе.

– И что вы можете предложить, как человек, который следит за ситуацией непосредственно из ее эпицентра? – спросил Андропов.

– Я поддерживаю вашу точку зрения – надо постараться спустить это дело на тормозах. Не время сейчас для крутых мер.

– То есть, вы на стороне вашего заместителя?

– Я на стороне логики, Юрий Владимирович. К тому же вы сами, как я понял, отстаивали перед Сусловым точно такую же позицию.

– Отстаивал, – кивнул головой Андропов. – Но он меня не слушает и на очередном заседании Политбюро будет бить и в хвост и в гриву. Поэтому я и вызвал вас, чтобы вместе найти выход из этой ситуации. А выход я вижу в следующем – надо найти такие веские аргументы, чтобы они перебили аргументы Михаила Андреевича. И главное – помогли бы нам заручиться поддержкой Леонида Ильича.

– Но как такие аргументы получить?

Прежде чем ответить, Андропов убрал в ящик стола газеты и, поправив очки на переносице, произнес:

– Как вы думаете, Михаелян, торпедируя расследование, имеет какие-то сведения о том, кто именно стоит за актом вандализма?

– Мне кажется, имеет.

– Почему вы так решили?

– Он поручил расследовать это дело лучшему следователю, который проколов пока не допускал. И я знаю, что они уже трижды встречались друг с другом за пределами здания КГБ. Значит, явно что-то обсуждают тет-а-тет, без лишних глаз и ушей, причем вряд ли это разговоры о результатах последних матчей с участием «Арарата».

– А что Михаелян докладывает вам?

– Что расследование движется со скрипом в виду скудости собранных улик. То же самое доложил мне и следователь Альбертян. А подгонять их я не могу, поскольку им явно потворствует высшее республиканского руководство во главе с Кочиняном.

– Мне кажется, понять их можно – они не хотят прослыть в глазах своих земляков рьяными прислужниками имперского центра. Однако надо объяснить товарищу Михаеляну, что здесь, в Москве, не все жаждут крови тех бедолаг, что осквернили памятник. Но нам нужны аргументы в споре с теми, кто этой крови жаждет.

– А если поконкретнее, Юрий Владимирович?

– Помните, год назад, когда я отправлял вас на службу в Ереван, я просил обратить внимание на существование там подпольного тотализатора, делающего ставки на результаты футбольных матчей. С тех пор минул год, но тех сведений, что вы собрали, явно недостаточно. Их буквально кот наплакал.

– Это не такое простое дело, Юрий Владимирович, – попытался оправдаться Рогозин.

– Я не в упрек вам это говорю – просто констатирую факт. Поэтому у меня и возникла идея подключить к этому делу Михаеляна. Тем более, если сама нынешняя ситуация этому благоприятствует. Объясните своему заму, что нас интересуют любые сведения о существовании этого тотализатора. Если товарищ Махаелян настоящий коммунист и честный чекист, то он должен помочь нам искоренить это порождение капитализма, которое вдруг пустило у нас корни и развращает наших людей, в том числе и из руководящего слоя. Короче, он должен предоставить нам серьезную информацию на этот счет.

– Вы полагаете, он ее имеет?

– Аркадий Павлович, вы же два года были кадровиком КГБ, – напомнил Андропов своему гостю о его должности перед назначением в Армению. – Вы помните, сколько Михаелян уже работает в нашей системе?

– В следующем году будет двадцать лет, – блеснул своей памятью Рогозин.

– Вот вам и ответ на ваш вопрос. Это достаточное время для того, чтобы «перепахать» вдоль и поперек такую маленькую республику, как Армения. Именно Михаелян может реально помочь нам здесь выйти на структуры подпольного тотализатора в его республике. При этом он нисколько не рискует прослыть предателем своего народа, поскольку одно дело способствовать аресту и выдаче своих земляков, по глупости испортивших памятник Ленину, и совсем другое дело разоблачить людей, сдающих и покупающих за большие суммы денег результаты футбольных матчей, в том числе, кстати, и с участием их родного «Арарата». Тем более, что по нашим последним сведениям весомую роль в структуре этого тотализатора играют уголовные преступники – армянские воры в законе. Поэтому, я думаю, товарищ Михаелян сделает правильный выбор. Во всяком случае, передайте ему, что председатель КГБ на это очень надеется.

15 октября 1973 года, понедельник, Ереван, улица Налбандяна, КГБ Армянской ССР

Приехав в здание КГБ и поднявшись в свой кабинет, Рогозин тут же вызвал к себе Михаеляна. Тот явился спустя пять минут, зажимая в руке папку, в которой у него был отчет с последними данными по поводу расследования осквернения памятника Ленину. Мельком взглянув на этот документ, хозяин кабинета закрыл папку и, пристально посмотрев на гостя, и спросил:

– Значит, расследование по-прежнему движется со скрипом?

– Ничего не поделаешь – такова объективная реальность, – ответил Михаелян.

– Вот и я вчера то же самое говорил Андропову, но он в эту объективность не верит. Впрочем, как и я, Грайр Ованесович. Поэтому, давайте говорить начистоту. Вы намеренно затягиваете это расследование, поскольку считаете данное преступление и не преступлением вовсе, а так – мелким недоразумением. И Юрий Владимирович, как и я, с вами солидарны – не тот это случай, чтобы раздувать из него политическую диверсию. Ну, сглупили некие молодые люди, не подумали о последствиях – бывает. Однако в Москве не все думают так, как Юрий Владимирович. Там есть люди, которые хотят раздуть из этой мухи слона. И это очень влиятельные люди. Если они захотят, они так раздуют, что мало никому не покажется. И бороться с ними нахрапом вещь малоперспективная – здесь нужна тонкая работа. Вы это понимаете?

– Допустим, – кивнул головой Михаелян и, судя по его лицу, было видно, что монолог председателя КГБ его заинтересовал.

Поэтому Рогозин продолжил:

– Андропову нужна поддержка отсюда, чтобы он мог аргументированно противостоять тем людям, о которых я только что упоминал. Короче, мы должны ему помочь.

– Каким образом?

– Ему нужна оперативная информация по поводу подпольного тотализатора, который функционирует здесь, в Ереване. Год назад я говорил вам об этом, но вы пропустили эту информацию мимо ушей. Может, вы сами в него играете?

– Это конкретное обвинение?

– Это всего лишь предположение.

– Оно для меня оскорбительное.

– Простите, если обидел, но вы сами напрашиваетесь – за этот год вы ни разу не отчитались по факту существования тотализатора. А ведь он функционирует, и в Москве об этом прекрасно знают. Поэтому Андропов ставит перед нами конкретную задачу: он берется в Москве спустить дело о памятнике Ленину на тормозах, если мы вооружим его весомыми аргументами по здешнему тотализатору. Особенно его интересуют участники из числа высшей номенклатуры, так как наличие таких имен будет серьезным аргументом к тому, чтобы заявить: армянские чекисты занимаются серьезными делами, а вовсе не саботируют приказы Центра. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Более чем, – ответил Михаелян.

– А таком случае, не буду вас больше задерживать – идите и начинайте работать. И о результатах этой работы я должен знать уже на этой неделе.

16 октября 1973 года, вторник, Москва, Кремль, зал заседаний Политбюро

Это заседание высшего советского ареопага было посвящено национальному вопросу и в частности – происшествию в Ереване, где пострадал памятник Ленину. Причем члены Политбюро собрались в узком кругу, не привлекая к этому делу тех, кто был за пределами Москвы, а также кандидатов в члены Политбюро. В итоге в зале заседаний собралось девять человек: Брежнев, Суслов, Косыгин, Андропов, Гречко, Кириленко, Полянский, Подгорный, Гришин. Не было четверых: Громыко, Шелепин и Кулаков находились в отъезде, а Пельше болел.

За час до заседания Андропов встретился с Брежневым и рассказал ему последнюю информацию о ходе расследования дела по факту осквернения памятника в Ереване. Причем цель у него была одна – не столько информировать, сколько заручиться поддержкой генсека на предстоящем заседании.

– Леонид Ильич, дело о памятнике Ленину в Ереване фактически раскрыто, – сообщил шеф КГБ. – Злоумышленники – двое 17-летних подростков: сын известного скульптора и сын директора обувной фабрики. Они пока на свободе, поскольку местные власти опасаются волнений в случае их ареста. По сути, это всего лишь дети, которые из-за глупой бравады решили таким образом выразить свою радость по поводу победы ереванского «Арарата» в Кубке СССР. Но если сегодня мы примем решение об их аресте, то эти дети будут немедленно арестованы.

– А сам-то ты, Юрий, что думаешь по этому поводу? – спросил Брежнев, закуривая «Новость».

– Вы мое мнение знаете – я категорически против арестов по факту этого происшествия. Тем более, армянские чекисты впряглись в дело о подпольном тотализаторе, начали нащупывать подходы к его организаторам, поэтому лишний шум по любому поводу был бы очень некстати. Это дало бы лишние козыри тем, кто спит и видит, как бы обострить обстановку не только в Армении, но и во всем Закавказье.

– Но Суслов и ряд других товарищей ратуют за радикальные меры, – напомнил генсек своему собеседнику о позиции некоторых членов Политбюро.

– Значит, надо их переубедить.

– Каким образом? Думаешь, упоминание о том, что памятник осквернили почти дети, заставит Суслова отступить?

– Про детей вообще пока не стоит упоминать, Леонид Ильич. Пусть эта информация останется между нами, чтобы не разжигать ненужные страсти. Мы должны апеллировать к тому, что волнения в братской республике нам невыгодны ни с какой стороны: ни с политической, ни с экономической. Да и моему ведомству это только помешает эффективно работать.

Выслушав эту речь, Брежнев впал в глубокие раздумья, не забывая делать одну затяжку сигаретой за другой. Наконец, он произнес:

– Хорошо, попробуем убедить Суслова в неправильности его позиции. Только ты не молчи – прояви активность. А я тебе поддержу.

Открыл заседание Политбюро главный идеолог партии – Суслов, который решил сразу взять «быка за рога».

– Товарищи, с момента осквернения памятника в столице Армении городе Ереване минула почти неделя, а результатов пока никаких – осквернители до сих пор не найдены и не наказаны. Это подрывает авторитет правоохранительных органов, да и наш с вами авторитет, товарищи. Ведь западные средства массовой информации раздули эту историю до небес и каждый день продолжают освещать ее, как в своих печатных органах, так и по радио. Только вчера сразу две радиостанции – «Голос Америки» и «Свободная Европа» – уделили факту осквернения памятника вождю мирового пролетариата по полчаса эфирного времени. Это никуда не годится, товарищи! Наши враги делают на этой истории себе капитал, а мы и в ус не дуем. Я пытался выяснить у Юрия Владимировича причины такой нерасторопности его ведомства, но он лишь разводит руками. Может, здесь, на Политбюро, он объяснит нам свою позицию.

Все участники заседания обратили свои взоры на Андропова, ожидая от него ответа.

– Я могу доложить вам, что все необходимые следственные мероприятия нами ведутся, – ровным голосом начал свою речь шеф КГБ. – Но мы должны также учитывать еще и то, что это дело подпадает под разряд необычного. Судя по всему, памятник Ленину осквернили не какие-то политические провокаторы. Это были люди, помешанные на футболе. Они всего лишь нарисовали на спине вождя цифру восемь – под нею в команде «Арарат» играет нападающий Левон Иштоян, который забил два гола в финальном матче на Кубок СССР. Это не политическая провокация, это всего лишь хулиганская выходка.

– Вы хотите сказать, что эту выходку не следует осудить? – спросил Суслов.

– Я этого не говорил, – возразил Андропов. – Просто надо учесть эту сторону дела, чтобы не наломать дров.

– Про какие дрова вы говорите? – продолжал вопрошать главный идеолог.

– Про те, от которых может заполыхать Армения, а потом, не дай бог, и все Закавказье. Не забывайте, что с момента волнений в Ингушетии прошло всего лишь девять месяцев.

Андропов имел в виду события января 1973 года, когда в столице Чечено-Ингушской АССР городе Грозном прошли стихийные митинги ингушей, которые выдвинули требование: либо передать Пригородный район, где они проживали, из состава Осетинской АССР в состав ЧИ АССР (ингуши обвиняли осетинов в разного рода притеснениях себя), либо отменить ограничения на свободное поселение ингушей в этом районе. В результате митинг был разогнан силой, что только накалило обстановку в регионе. Однако к осени 73-го ситуация там стабилизировалась, как вдруг теперь вероятность конфликта возникла уже в Армении. Именно об этом прямым текстом и говорил Андропов.

– Насколько мне известно, радикальные меры, принятые в Грозном, пошли только на благо, – подал голос в защиту позиции Суслова председатель Верховного Совета СССР Николай Подгорный.

– Это вам так только кажется, – возразил Андропов. – А на самом деле угли еще тлеют и могут разжечь такой пожар, что никому мало не покажется.

– Что же вы предлагаете – оставить без реакции акт вандализма в Ереване? – вновь подал голос Суслов. – Этак мы далеко уйдем – об нас потом все ноги вытирать будут.

– Михаил, что ты в самом деле! – всплеснул руками Брежнев. – Юрий Владимирович говорит о другом: что нельзя нам вести себя, как слон в посудной лавке. А в Армении тем более. Вспомни, что еще в апреле мы меняли там второго секретаря – вместо армянина отправили туда русского. А все почему? Да потому, что в местном руководстве сложилась группировка, которая хотела сместить действующего хозяина республики Кочиняна. Пришлось нам вмешаться и защитить Антона Ервандовича. Но недовольные его позицией остались. И если мы сейчас затеем там новую бучу, то это только будет на руку тамошней оппозиции.

– То есть, ты, Леонид, предлагаешь оставить без последствий факт осквернения памятника Ленину? – не скрывая своего возмущения, спросил Суслов. – Так и заявить на весь мир: в виду того, что мы не хотим осложнять наши отношения с армянскими товарищами, мы прощаем им их выходку. А ты не боишься, что если это произойдет, то вслед за Арменией осмелеют и другие республики. Ведь слабых никто не уважает.

– Это верно, – поддержал Суслова министр обороны Андрей Гречко.

– А вот и нет, – возразил Брежнев, устремив свой взор в сторону Гречко. – Это не слабость, это – великодушие. И наши армянские товарищи, как и все остальные, именно так это и расценят. Нас не бояться должны, а уважать.

– Именно поэтому мы так расшаркиваемся перед американцами? – напомнил министр обороны генсеку их недавний спор в Заречье.

– Причем здесь американцы, если речь идет о межнациональных отношениях? – удивился Брежнев. – Короче, я против того, чтобы раздувать из этой истории слона.

– Что же ты предлагаешь, Леонид? – вступил в разговор председатель Совета Министров Алексей Косыгин.

– Я предлагаю поддержать позицию Юрия Владимировича, – ответил генсек. – Он все-таки председатель КГБ и обладает большей информацией, чем мы.

– Тогда пусть эту информацию озвучит, – предложил Подгорный. – Мы же для этого сюда и собрались.

Прежде, чем ответить, Андропов бросил короткий взгляд на Брежнева и, увидев в его глазах согласие, произнес:

– Совместно с армянскими чекистами мы начинаем в Армении операцию по выявлению коррупционных схем, в которые вовлечены представители разных слоев общества. И нам не хотелось бы, чтобы история с памятником накалила обстановку в этой республике.

– Мне кажется, это только отговорки – одно другому не мешает, – продолжал возражать Суслов.

– А мне кажется, Михаил, что ты хочешь поссорить два наших народа, – было заметно, что генсек еле себя сдерживает, чтобы не взорваться. – Мы все здесь коммунисты и все понимаем, что идеология – важнейший элемент политики. Но Юрий Владимирович правильно сказал – эта история особенная. Здесь деликатнее надо подходить, а не рубить со всего плеча. И если мы спустим это дело на тормозах, эффекта от этого будет больше, чем от того, что мы проявим принципиальность.

– Но какое-то официальное решение мы все равно должны принять, – подал голос все это время молчавший Кирилл Мазуров. – Не можем же мы замолчать эту историю – о ней даже на Западе уже знают.

– Кирилл Трофимович, мы великая держава и нам ли бояться того, что о нас скажут наши враги на Западе? – вновь взял слово Андропов. – А у нас в стране эта история известна лишь в Армении, да и то в устных рассказах. Поэтому мы смело можем не афишировать ее и дальше.

– Я веду речь о закрытом решении – для партаппарата, – объяснил свою позицию Мазуров.

– Партаппарат тоже не обязательно уведомлять об этом публично, – стоял на своем шеф КГБ.

– Но как быть со злоумышленниками – ведь вы их рано или поздно поймаете? – задал резонный вопрос глава Московского горкома Виктор Гришин. – Вы что собираетесь их сразу отпустить и не наказывать?

– Я думаю, что наши армянские товарищи сами решать участь этих людей, – ответил Андропов. – Главное для нас – не стать яблоком раздора.

– Короче, товарищи, давайте ставить этот вопрос на голосование, – предложил Брежнев. – Кто за предложение Юрия Владимировича?

И генсек первым поднял руку вверх. Следом за ним свои руки подняли еще пять человек, которые и решили исход этого голосования.

16 октября 1973 года, вторник, Ереван, парк Победы

Зампред КГБ Армении Грайр Михаелян сидел на скамейке на одной из аллей парка Победы и читал газету «Коммунист». Вернее сказать, делал вид, что читает. На самом деле он внимательно следил за тем, что происходит вокруг него и попутно размышлял о событиях последних дней. Сообщение следователя Альбертяна о том, что злоумышленниками, покусившимися на памятник Ленину, были двое молодых приятелей – сын директора обувной фабрики Ашот Гюзалян и сын видного архитектора Ерванда Арамяна – стало для Михаеляна полной неожиданностью. Он хоть и предполагал, что руку к этой акции приложили молодые люди, но не думал, что они окажутся отпрысками известных людей. Однако затем, после некоторых размышлений, Михаелян пришел к выводу, что сообщение Альбертяна – не самый плохой вариант из всех предполагаемых. А может быть, и самый предпочтительный. Особенно в плане участия в этой акции сына директора обувной фабрики. Отец Ашота – Герегин Гюзалян – проходил по картотеке КГБ как один из руководителей сети подпольных цехов, производивших обувь, разлетавшуюся потом практически по всему Союзу. Но поскольку Герегин являлся родным братом секретаря Ереванского горкома Ерванда Гюзаляна, который имел поддержку в ЦК КП Армении, подступиться к нему было нереально. Но теперь, когда сын Герегина оказался втянут в столь скандальную историю не просто с криминальным, а с политическим душком, это давало прекрасный шанс Михаеляну для установления особых отношений с Гюзаляном-старшим. Особенно в свете той задачи, которую поставил перед ним председатель КГБ Армении Рогозин. Именно для этого чекист и пригласил обувщика на эту встречу в парк Победы.

Гюзалян-старший пришел к месту встречи чуть раньше назначенного времени. Вообще-то он не горел особым желанием идти на это рандеву, но услышав, что речь пойдет о судьбе его единственного сына, предпочел согласиться. При этом он выполнил просьбу Михаеляна – не стал сообщать об этой встрече своему брату, поскольку в таком случае встреча бы просто не состоялась. Однако всю дорогу до парка Герегин ломал голову над тем, какая связь может существовать между его сыном и заместителем председателя КГБ Армении. Однако так ни к чему в своих выводах и не пришел. Но это любопытство заставило его прийти на встречу на пять минут раньше, хотя по жизни он слыл человеком непунктуальным и всегда опаздывающим на деловые встречи. В этот раз он своим привычкам изменил.

Он достаточно легко нашел на аллее неподалеку от памятника «Мать Армения» нужную скамейку, где должен был сидеть мужчина с газетой в руках. Опустившись на скамейку, Гюзелян без всяких предисловий спросил:

– Итак, какое отношение к вашему ведомству имеет мой сын?

Прежде чем ответить, Михаелян аккуратно сложил газету и спрятал ее во внутренний карман своего демисезонного плаща. После чего заметил:

– Приличные люди обычно здороваются.

– Хорошо, я соблюду приличие: добрый день.

– А еще они представляются людям, с которыми видятся впервые.

– Можно подумать, вы не знаете моего имени и отчества? – удивился обувщик. – В вашем ведомстве наверняка есть подробнейшее досье на мою личность.

– Но вы-то меня не знаете.

– Почему же, я достаточно о вас наслышан. Но признаюсь вам честно, я бы предпочел не знать вас лично и дальше.

– За наше очное знакомство скажите спасибо своему сыну.

– Каким же образом он этому поспособствовал?

– Когда написал на спине у памятника Ленина цифру восемь.

– Вы с ума сошли! – Гюзалян от возмущения даже вскочил с лавочки.

– Сядьте на место и перестаньте орать на весь парк, – все тем же спокойным голосом произнес Михаелян.

Обувщик вновь опустился на лавочку и по его лицу было видно, что он пребывает в явном смятении, а от его недавней самоуверенности не осталось и следа.

– Я же вам сказал в нашем телефонном разговоре, что речь пойдет о вашем сыне, – продолжил свою речь чекист. – Вот я вам и сообщаю: именно ваш сын осквернил памятник Ленину в центре Еревана. И тем самым поднял на ноги не только нашу республику, но и Москву. Надеюсь, вам не надо объяснять, чем это может для него закончиться.

– А почему я должен вам верить – вдруг это шантаж? – спросил Гюзалян, а сам мучительно соображал, какие шаги следует предпринять, чтобы оградить сына от возможных последствий его самоубийственного поступка.

– Ваш отпрыск оставил на месте преступления кучу улик, которые быстро привели нас к нему. Впрочем, если вы мне не верите, то можете подождать – мы арестуем его на ваших глазах.

– Моему сыну ничего не сделают – я сегодня же дам знать об этом своему брату, – сообщил обувщик.

– Наивный вы человек, – усмехнулся Михаелян. – Это происшествие всесоюзного значения и без помощи нашего ведомства вам не обойтись. Ваш брат слишком мелкая сошка, чтобы кто-то наверху захотел ему помочь в таком резонансном деле.

– А что предлагаете вы?

– Надежное прикрытие вашему сыну. Ведь уголовное дело передано нам и от нас зависит, найдем мы злоумышленника или нет.

– Вы шутите – если злоумышленника не найдут, с вас снимут погоны.

– Вы не за мои погоны должны беспокоится, а за судьбу своего сына, – встретившись взглядом с собеседником, произнес чекист. – Если я предлагаю вам сделку, то я же даю и гарантии ее выполнения.

– Но просто так вы же не стали бы мне это предлагать?

– И кто это говорит – человек, который всю жизнь занимается коммерцией? Кому, как не вам, должно быть известно, что в этом мире все имеет свою цену.

– И какую цену я должен заплатить за то, чтобы мой сын остался на свободе? Один миллион рублей или два?

– Мне ваши деньги не нужны – не все в жизни измеряется ими.

– Зачем же вы это делаете – рискуете своей карьерой ради чужого ребенка? – искренне удивился обувщик.

– Это вопрос большой политики, в которую вам лучше не соваться. От вас требуется одно: сказать мне сейчас, согласны вы с моим предложением или нет.

– Но я не знаю сути этого предложения.

– Суть проста: мы вместе помогаем вашему сыну уберечься от тюрьмы.

– Каким образом?

– Выдав Москве такую информацию, которая бы заставила ее забыть о вашем отпрыске и сосредоточиться на делах куда более важных.

– Но что это за информация такая?

– Например, вы слышали о существовании у нас подпольного тотализатора?

– В первый раз слышу, – с ходу ответил обувщик.

– В таком случае, до свидания, – и теперь уже Михаелян поднялся со своего места. – И передайте вашему сыну, чтобы сегодня вечером он был дома – мы за ним придем. Надеюсь, вы понимаете, что бежать ему куда-либо бесполезно – мы его даже из-под земли достанем.

– Да подождите же вы! – обувщик схватил чекиста за рукав его плаща. – Что же вы такой нервный.

– Ничего, скоро нервничать придется вам – когда вашему сыну предъявят обвинения.

– Я слышал о тотализаторе от своего брата – он делает на нем ставки, – сообщил обувщик, глядя в глаза чекисту.

– А вы сами не делаете?

– Нет, я только даю брату деньги, когда он меня об этом просит.

– И много даете?

– Прилично.

– И что же, он всегда их проигрывает?

– Почему, иногда и выигрывает, причем достаточно большие суммы.

Бросив взгляд по сторонам и не заметив ничего подозрительного, Михаелян вновь сел на лавку и продолжил задавать вопросы:

– Вы знаете еще людей, кто участвует в этом тотализаторе?

– Всего лишь трех: один работает в горисполкоме в коммунальном отделе, второй держит цех по продаже трикотажа, а третий… – и обувщик запнулся.

– Что же вы замолчали?

– Третий работает в ОБХСС.

– Прикрывает ваши темные делишки? – догадался Михаелян.

Вместо ответа Гюзалян молча кивнул головой.

– Но вы зря волнуетесь, поскольку ваши махинации нам не интересны. Во всяком случае, пока. Нас интересует тотализатор, поэтому мы ждем от вас активной помощи.

– Но чем я могу помочь, если в нем не участвую?

– Значит, придется в нем поучаствовать. Тем более, что сделать это вам не составит труда, учитывая сразу два фактора: наличие больших денег и брата, который давно там играет. Но это обязательное наше условие, если вы хотите уберечь сына от попадания за решетку. Вам понятно, Гюзалян?

Увидев, что обувщик опустил очи долу, Михаелян продолжил:

– Вот и прекрасно. На связь с вами буду выходить лично я. Но имейте в виду – нас интересуют не мелочи, а ценная информация о том, как функционирует тотализатор, кто в него входит и, главное, – кто им руководит. Так что не тяните с вступлением, тем более чемпионат по футболу близится к концу и наш «Арарат» рвется к золотым медалям. Это, кстати, прекрасное объяснение для вас, почему вы решили туда вступить.

– Но где гарантии, что с моим сыном ничего не случится? – задал обувщик вопрос, который давно должен был слететь с его языка.

– Стопроцентных гарантий вам никто не даст – все-таки это дело всесоюзного масштаба. Но я могу дать вам совет: спрячьте пока вашего сына. У вас есть куда?

– Конечно – к моим родителям в деревню.

– Я имею в виду спрятать за пределами Армении – здесь ему будет не безопасно.

Прежде чем ответить, Гюзалян погрузился в раздумья. Наконец, он вновь поднял голову:

– Ташкент подойдет?

– У вас там кто?

– Еще один брат – младший.

– Узбекистан – вариант не плохой, – кивнул головой Михаелян. – Тем более, что в заместителях у тамошнего председателя КГБ наш земляк Левон Мелкумов. Так что отправляйте сына в Ташкент – не медлите. А пока, до свидания.

Михаелян первым поднялся со своего места и, бросив уже ненужную газету на лавочку, зашагал в сторону выхода из парка.

16 октября 1973 года, вторник, Москва, Старая площадь, кабинет Михаила Суслова

Когда председатель Спорткомитета СССР Сергей Павлов вошел в кабинет главного идеолога, тот сидел за столом и старательно чистил карандаш перочинным ножиком. Им же он указал гостю на стул напротив себя, а сам продолжил свое занятие. Затем, дочистив карандаш, он воткнул его в специальный стакан, где покоились другие карандаши и ручки, и только после этого обратился к гостю:

– Сергей Павлович, я вызвал вас вот по какому делу. Вы, надеюсь, наслышаны о том вопиющем случае, который произошел некоторое время назад в Ереване с памятником Ленину? И хорошо знаете, чем был вызван этот акт вандализма – футбольной игрой на Кубок СССР. Поэтому, как вы считаете: если ереванский «Арарат» присовокупит к Кубку еще и чемпионские медали первенства СССР, возможно повторение подобных эксцессов в Армении еще раз или нет?

– Откуда же я знаю, Михаил Андреевич, – пожал плечами Павлов.

– Но вы, как человек, который отвечает за спорт в масштабах всей страны, допускаете повторение такого инцидента?

– Допускаю, конечно, поскольку на Кавказе живут люди темпераментные и чрезвычайно эмоциональные. А тут еще следует учитывать тот факт, что команда из Армении никогда еще не была чемпионом СССР.

– Значит, вероятность повторения велика?

– Можно сказать, что да, – согласился Павлов.

– Очень хорошо, – не скрывая своего удовлетворения, ответил Суслов.

Такое поведение поразило гостя – он-то рассчитывал совсем на иную реакцию от главного идеолога. Но очень скоро ему стало понятно, почему Суслов так реагирует.

– Если мы с вами с большой долей вероятности уверены в том, что победа «Арарата» может породить не один, а целую серию актов политического вандализма, то мы, как коммунисты, облеченные большой властью, должны этому противостоять, – продолжил свою речь Суслов.

– Каким образом? – спросил Павлов.

– Не позволить «Арарату» стать чемпионом, – глядя через очки в глаза собеседнику, ответил Суслов.

В первую секунду гость подумал, что ослышался. Но когда он встретился взглядом с хозяином кабинета, он понял, что расслышал все правильно.

– Что вы хотите этим сказать, Михаил Андреевич?

– То, что уже сказал – надо не дать «Арарату» завоевать золотые медали. Если мы это сделаем, то предотвратим повторение эксцессов, подобных тому, что случился недавно с памятником Ленину в Ереване. Я думаю, из-за второго или третьего места своей команды в Армении не станут устраивать массовые акции.

– Но как вы себе это представляете? – продолжал удивляться Павлов.

Прежде чем ответить, Суслов встал из-за стола и перешел на ту сторону, где сидел его собеседник. Здесь он сел на свободный стул, оказавшись практически лицом к лицу с гостем. И все так же буравя его взглядом из-за очков, произнес:

– Сергей Павлович, давайте вы не будете ломать передо мной дурочку. Я хоть и не большой любитель футбола, но прекрасно знаю, каким образом в вашей епархии одни команды назначаются в чемпионы, а другие в аутсайдеры. Конечно, это случается не всегда, но все-таки случается. Вот в этом году этот самый случай должен произойти. Иначе вы рискуете положить свой партбилет ко мне на стол.

– Но за что? – искренне возмутился глава Спорткомитета.

– За то, что не обеспечили выполнение важнейшего задания партии. А еще за то, что стали невольным соучастником тех актов вандализма, которые могут произойти в братской нам Армении на волне массовых торжеств по случаю победы «Арарата».

Глядя в глаза главному идеологу, Павлов, наконец, понял, что с ним не шутят – угрозы, которые он услышал, вполне реальны. Совсем недавно точно так же с ним разговаривали в другом кабинете на этой же Старой площади – в отделе спорта – и давали другое похожее задание – обеспечить вылет из высшей лиги минских динамовцев и сохранение в высшем дивизионе львовских «Карпат». Теперь за перекройку турнирной таблицы взялся уже главный идеолог партии, причем он замахнулся уже на фаворитов турнира. И ослушаться его Павлов тоже не мог.

– Ну, что решили? – прервал затянувшуюся паузу в разговоре Суслов.

– А разве у меня есть выбор? – ответил Павлов и по его губам пробежала грустная улыбка.

– Вот и отлично, – не скрывая своего удовлетворения, произнес Суслов. – Сделайте так, чтобы «Арарат» занял не первое, а второе место. До конца чемпионата сколько осталось?

– Еще три тура.

– Какие матчи у «Арарата»?

Павлов наморщил лоб, пытаясь вспомнить календарь первенства. Наконец, он ответил:

– С минским «Динамо», ЦСКА и ленинградским «Зенитом».

– Эти команды могут ему противостоять?

– Судя по турнирному положению, вряд ли. Минчане находятся на 15-м месте, ЦСКА на 8-м, а «Зенит» на 11-м.

– А на сколько очков ереванцы впереди тех, кто дышит им в затылок? – продолжал интересоваться Суслов.

– Ни насколько – у них с киевлянами по 33 очка.

– Вот и здорово! – удовлетворенно воскликнул Суслов. – Значит, надо помочь «Арарату» проиграть хотя бы один матч и они займут второе место. Я понимаю, что это нечестно, но есть такие моменты в жизни, когда это бывает важнее честности. Ведь мы с вами лишим наших врагов на Западе возможности в очередной раз потоптаться на наших недостатках. А это дорогого стоит. А за «Арарат» вы не переживайте – ведь Кубок СССР выиграли они, а не киевляне. Пусть последним тоже что-то достанется. Как говорили в старину: каждому брату по дукату.

16 октября 1973 года, вторник, Чили, Сантьяго, район Сан Мигель, спортзал

Гильермо Риос смотрел на то, как боксирует на ринге его подопечный Анджей Кравчик и делал пометки в блокноте. Вот уже третий день они проводили тренировки в этом небольшом спортивном зале, приходя сюда поздно вечером, когда все его посетители уходили домой. А сегодня Риос специально пригласил на тренировку своего бывшего ученика, боксера в среднем весе Хоакина Эскаланте, чтобы, выставив против него Кравчика, посмотреть, на что способен последний. Увиденное в целом его обнадежило – поляк оказался боксером, который предпочитает работать на ринге первым номером. То есть, он отдавал предпочтение нападению, а не обороне, при этом действовал весьма изобретательно и разносторонне – работал как в левосторонней, так и в правосторонней стойке. Было у него и несколько любимых контратакующих комбинаций, состоящих из защиты и быстрого ответа на нанесенный удар. Вот и в этом бою с Эскаланте поляк заманил противника в ловушку. Он какое-то время отступал, не принимая боя и приучил соперника к своему постоянному отступлению, рассчитывая, что тот потеряет бдительность и раскроется. Так и произошло. И когда Эскаланте увлекся очередной атакой, поляк провел молниеносную комбинацию на прямой слева, сделав обманный удар и поймав соперника на встречном выпаде. Не ожидавший этого чилиец отлетел в угол ринга и не вставал на ноги более десяти секунд. Короче, Кравчик послал его в нокаут. И это случилось с боксером, который когда-то чаще всего проигрывал бои по очкам, но не по нокаутам.

– Ну, что скажешь? – обмахивая Эскаланте полотенцем, спросил Риос.

– Потенциал у парня есть, – ответил боксер, привалившись спиной к боковой стойке.

– А слабые стороны? – продолжал допытываться Риос.

– Слишком увлекается ближним боем и не успевает отойти назад. С Пересом такое не пройдет – он может поймать его на контратаке.

– А ты почему так не сделал? – удивился Риос.

– Я же не Перес, – улыбнулся Эскаланте.

Риос похлопал его по плечу и выпрямился в полный рост.

– Слышал слова мастера? – спросил тренер у Кравчика, который стоял в противоположном углу и пил воду из пластиковой бутылки. – И учти, что Хоакину уже тридцать четыре года, в то время как Пересу на десять лет меньше.

– Я тоже еще не старик, – ответил поляк.

– В этом твоя сила, но одновременно и слабость, – усмехнулся Риос. – У тебя есть кураж, но не хватает осмотрительности. Ты порой лезешь на рожон, забывая о том, что твой противник может быть хитрее тебя.

– Но он не знает моей манеры боя – я для него кот в мешке, – закручивая крышку на бутылке, заметил Кравчик.

– Ты не забывай, что для того, чтобы выйти в финал, тебе надо будет провести два боя, – напомнил боксеру правила соревнований Риос. – Достаточное время, чтобы понять, что ты из себя представляешь.

Участники предстоящего турнира были разбиты на две группы по три человека в каждой. В финал выходили победители обеих групп. Боксеры, которые попали в одну группу с Кравчиком, Риосу не были известны, но он рассчитывал, что его подопечный, при умелой подготовке, сумеет с ними справиться. Другое дело – Перес, который, без всякого сомнения, был сильнейшим бойцом на этом мини-чемпионате. Собственно, именно под него и был выстроен весь этот любительский турнир, который должен был открыться уже послезавтра. Он должен был собрать боксеров заведомо слабее любимчика Пиночета, чтобы тот на глазах у многомиллионной публики (сюда входила многочисленная армия телезрителей) легко разделался со своими соперниками и получил из рук главы нового правительства чемпионский кубок.

– Однако, если Перес всерьез заинтересуется тобой ближе к концу турнира, то мы себе такую роскошь позволить не можем, – продолжил свою речь Риос. – Поэтому иди сюда – я покажу тебе, как работает твой будущий противник.

Спустившись с ринга, Риос достал из своей спортивной сумки видеокассету и вставил ее видеомагнитофон, который раздобыл Райнери. Это был японский видак «Sony», который МИРовцы иногда использовали в своей работе. Теперь он временно перекочевал в руки боксеров. Видеокассету тоже принес Райнери – на ней была любительская видеозапись одного из поединков Элоя Переса на Кубке вооруженных сил прошлого года.

Заняв места у телевизора «Philips», боксеры с интересом стали наблюдать за происходящим на экране. Но там пока шло представление участников поединка, поэтому Риос решил провести собственный ликбез:

– В этом бою Перес отправит своего противника в нокаут уже в третьем раунде. И вообще, из пятидесяти двух боев, проведенных Элоем, в тридцати девяти он победил нокаутом.

– Я тоже могу это делать, – живо отреагировал на слова тренера Кравчик.

– Да, но у тебя за плечами нет ни одного серьезного соревнования, а Перес таких провел уже четыре, – подал голос Эскаланте.

– На этом турнире я постараюсь не дать ему ни единого шанса, – ответил Кравчик.

– Ты слишком самоуверен, а это плохое качество для спортсмена, – заметил Риос. – Твой противник силен и ты должен постоянно держать это в уме. Но самое главное – Перес левша, а это вдвойне опасно, поскольку ты у нас правша. И чтобы научиться противостоять левше нужно значительно больше времени, чем есть у нас.

– Ничего, вы только покажите мне, что нужно делать, и я запомню.

Тем временем на экране телевизора начался поединок. Перес боксировал против противника, который, как и Кравчик, был правшой. И это было очень кстати – глядя на этот бой, можно было найти контраргументы против будущего соперника, своего рода противоядие.

– Обрати внимание, Анджей, что бойцы, которые часто побеждают нокаутом, не пользуются широким арсеналом технических средств, но зато владеют твердо выработанными навыками в нанесении своего сильного удара, – комментировал происходящее на экране Риос. – Видишь, твой будущий противник боксирует в размеренном темпе, хорошо рассчитывает время и дистанцию, умело отвлекает внимание противника, выбирая время и место для нанесения удара. И заметь, что он левша, который повернут правым плечом вперед, а не стоит к сопернику фронтально. К тому же левши имеют еще преимущество в том, что у них правая рука развита лучше, чем у правши левая – ведь в обычной жизни левши вынуждены многие действия выполнять правой рукой.

– Смотри, как здорово он атакует своего соперника, – обратил внимание присутствующих на действия Переса Эскаланте.

– Пока он только проверяет своего визави, – объяснил происходящее Риос. – Но я уже вижу, где уязвимое место у соперника Переса. Этому парню стоило бы чаще наносить удары левой рукой через вытянутую правую руку левши, чтобы сковать сильную левую рука Переса. Но он этого не делает. Значит левая рука у него слабая. Перес это видит и будет атаковать именно в этом направлении.

– У меня тоже левая рука слабее правой, – сообщил Кравчик.

– Молодец, Анджей, у тебя уже начинает проявляться самокритика, а это неплохо, – похлопал по плечу своего ученика Риос. – Значит, с завтрашнего дня начнем тренировать твою левую руку. Будем учиться двигаться в левую сторону, чтобы «закрутить» левшу и лишить его удобных положений для атаки левой рукой. У парня, что боксирует против Переса этого нет, поэтому он этот бой и проиграет. И еще этот парень жмется к углам ринга и к канатам. А с нокаутерами так боксировать нельзя, это дает им преимущество. Против таких бойцов, как Перес, надо вести бой активно и встречать его атаки прямыми контрударами на дальней дистанции, мешая ему действовать вблизи. Завтра мы все это и отработаем.

– Почему завтра, я готов сделать это уже сегодня, – вскинул голову Кравчик.

– Нет, парень, на сегодня бокса хватит, – улыбнулся Рио. – Да и Хоакину надо отдохнуть – он ведь у нас далеко не мальчик. Досмотрим поединок и на боковую. Теперь ты все оставшееся время до соревнований, должен много тренироваться и хорошо высыпаться. Иначе этот любимчик Пиночета отправит тебя в нокаут даже раньше, чем этого бедолагу в телевизоре. А наша с тобой задача проделать это с самим Пересом.

17 октября 1973 года, среда, Москва, Огарева, 6, МВД СССР и Старая площадь, ЦК КПСС

Николай Щелоков сидел за столом в своем министерском кабинете и в который раз читал короткое донесение агента из Армении, которое ему доставил полчаса назад помощник. Агент носил псевдоним Громкий и действительно сообщал информацию, которая могла наделать много шума. В сообщении, которое уместилось на половине печатного листа, значилось следующее: «Месяц назад у нас с директором Ереванской обувной фабрики Герегином Гюзаляном была договоренность о том, что он лично отправится в Москву, чтобы уладить проблему, возникшую с поставками «левой» обуви из Еревана. Значительная партия этой продукции оказалась бракованной и должна была быть возвращена поставщику. Однако в назначенное время Гюзалян в Москву не поехал, а на мой вопрос «почему?» ответил: «Мне надо сына спасать, а не обувь». На мой вопрос, что случилось с его сыном, Гюзалян ответил одной короткой фразой: «Дорисовался, гаденыш». Вскоре после этого я узнал, что его сын был отправлен из Армении в Узбекистан, в город Ташкент, где у Гюзаляна живет родной брат. В эти же дни из Еревана в неизвестном мне направлении был отправлен и близкий приятель Гюзаляна-младшего – сын известного скульптора Ерванда Арамяна. Сопоставив эти факты с тем, что произошло в Ереване в последние дни, я пришел к выводу, что оба молодых человека могут иметь отношение к истории с осквернением памятника В. И. Ленину, который случился 11 октября с. г.»

Эта информация дорогого стоила. Если она была правдой, то позволяла Щелокову наступить на хвост его главному недоброжелателю и конкуренту – председателю КГБ Юрию Андропову. От людей, близких к Брежневу, Щелоков был в курсе недавнего заседания Политбюро, где обсуждали историю с осквернением памятнику Ленину в Ереване. На нем Андропов, заручившись поддержкой генсека, добился того, чтобы эта история была спущена на тормозах, объяснив это оперативными нуждами его ведомства. Тем самым в дураках остался главный идеолог Михаил Суслов, настаивавший на доведении расследования по этому преступлению до конца и наказании виновных. Это было первое серьезное столкновение Суслова с Андроповым после того, как последний в апреле этого года стал полноправным членом Политбюро. И это поражение главного идеолога ясно указывало на то, что влияние шефа КГБ на генсека значительно возросло за эти несколько месяцев. Но изменить эту ситуацию Суслов не мог. Он даже не имел возможности отомстить Андропову, поскольку все нити расследования по факту осквернения памятника Ленину шеф КГБ сосредоточил в своих руках и никого к этому не подпускал. Даже ведомство Щелокова не имело возможности вмешиваться в это расследование. И тут вдруг к шефу МВД попало донесение его агента Громкого из Еревана. Оно позволяло разыграть комбинацию, с помощью которой Щелоков мог убить сразу двух зайцев: наступить на хвост Андропову и улучшить свои отношения с Сусловым. Поэтому, тщательно взвесив все плюсы и минусы этой ситуации, Щелоков наконец решился. Он снял трубку с аппарата правительственной связи и набрал номер служебного кабинета Суслова на Старой площади.

– Михаил Андреевич, это Щелоков. У меня есть для вас важное сообщение, – сказал министр в трубку, когда услышал на другом конце провода знакомый голос главного идеолога.

Суслов, будучи осторожным человеком, не стал уточнять по телефону, что это за сообщение, и ответил так же коротко:

– Приезжайте, Николай Анисимович – я пробуду на работе еще около часа.

Учитывая, что от улицы Огарева до Старой площади было рукой подать, министр был у Суслова уже через пятнадцать минут. И первое, что он сделал – показал ему сообщение своего агента из Еревана. Хозяин кабинета, водрузив на нос очки-велосипеды, прочитал его, после чего, взглянув из-под очков на министра, спросил:

– Этому человеку можно доверять?

– Он работает с нами уже шестой год и пока ни разу нас не подвел. Нам стоило большого труда внедрить его в среду армянских цеховиков, но теперь он пользуется среди них безоговорочным доверием.

– И как вы собираетесь воспользоваться этой информацией? – снимая очки, спросил Суслов.

– Я ею уже воспользовался – сообщил о ней вам.

– Сообщили, как я понял, не случайно – у вас явно уже созрел какой-то план. Излагайте, я слушаю.

– Можно добиться того, чтобы эти осквернители понесли заслуженное наказание, а Андропов получил окорот.

– Вы собираетесь их арестовать через голову Юрия Владимировича?

– Это было бы слишком топорно и опрометчиво с моей стороны, учитывая, что Андропов заручился поддержкой Леонида Ильича. Нам никто не даст арестовать этих молодых людей и предъявить им обвинение, поскольку на Политбюро, насколько я знаю, было принято иное решение.

Суслов не удивился последнему заявлению Щелокова, прекрасно зная, что у него есть вполне легальные возможности узнавать о том, что происходит на заседаниях Политбюро – через отдельных его членов, с которыми он дружил. И вообще в нынешней ситуации Суслов не собирался проводить межу между собой и министром, прекрасно понимая, что они плывут в одной лодке и враг у них один. Понимал это и Щелоков, который, глядя в глаза собеседнику, продолжал излагать свой план:

– Я предлагаю действовать более тонко. Надо вовлечь этих молодых людей в какую-то новую криминальную историю, которая подпадала бы под юрисдикцию моего ведомства, а не андроповского. Тем самым мы не нарушим решения Политбюро, но зато покажем многим, что влияние Андропова имеет свои пределы.

– А ребят вам не жалко – совсем ведь мальчишки? – задал Суслов вопрос, который и его самого волновал все эти дни.

– Согласно моим планам, мы не собираемся «закрывать» их надолго – срок у них будет минимальный. Нам ведь важнее показать нашим недоброжелателям, что у нас тоже имеются длинные руки и с этим надо считаться. К тому же, арест одного из этих парней – Гюзаляна-младшего – даст нам возможность провести оперативную игру с его отцом, который имеет выходы на многих тамошних цеховиков. У нас в Армении слишком слабая агентурная база, чем, собственно, и пользуется Андропов.

– Разве тамошний министр внутренних дел не является вашим человеком?

– Дарбинян прежде всего человек Кочиняна и его команды. Я давно говорил Леониду Ильичу, что нам надо ставить в Армении своего человека во главе МВД. Армянина, но отсюда, из Москвы. Но наш Генеральный почему-то с этим медлит. Может быть, эта история с памятником Ленину подвигнет его на то, чтобы к моему мнению прислушались?

– Я постараюсь переговорить с Леонидом на эту тему, – пообещал Суслов, после чего вернулся к главной теме их разговора:

– Как вы собираетесь арестовать этих парней, если знаете только о месте пребывании одного из них?

– Значит, все идет к тому, чтобы заняться именно этим парнем. Тем более, что его арест выгоден нам, как с оперативной точки зрения, так и с политической – он не вызовет столь бурной реакции в Армении, как арест сына видного тамошнего скульптора. Повторюсь: мы люди не кровожадные, мы хотим только одного – чтобы восторжествовала справедливость и никому было бы неповадно поднимать руку на Ленина, даже в виде памятника. И вообще я согласен с вами, Михаил Андреевич, в части того, что отдельные республики ведут себя слишком независимо, а некоторые попросту нагло в отношении матушки России.

– Не боитесь, что вас могут обвинить в великодержавном шовинизме?

– Не боюсь, поскольку с некоторых пор понял, что этот страх может нанести вред не столько лично мне, сколько всему нашему обществу. Это, кстати, одна из причин наших непростых отношений с Андроповым.

– И моих тоже, – заметил Суслов, но углубляться в эту тему не стал и спросил:

– Как вы собираетесь прищучить этого отпрыска цеховика – у вас для этого в Узбекистане есть свои люди?

– Надеяться на тамошнего министра Яхъяева я бы не стал. Но в первых заместителях у него ходит Давыдов – человек, который мне кое-чем обязан. В 68-м, когда он был вторым секретарем Бухарского обкома, именно я направил его на службу в МВД, чтобы иметь там своего человека. Вот с его помощью я надеюсь решить эту проблему.

– А вы учитываете, что замом в тамошнем КГБ работает армянин – Мелкумов? – спросил Суслов.

– Естественно, и это несколько усложняет нашу операцию. Но, как говорится, на то и щука в реке, чтобы карась не дремал.

– Ну, что же, пожелаем нашему карасю не оказаться в пасти у щуки, – произнес хозяин кабинета и бросил взгляд на настенные часы.

Это означало, что время, отведенное для аудиенции, закончилось.

17 октября 1973 года, среда, Москва, Сад имени Баумана

Зольский присел на скамейку и в глаза ему сразу бросилось, написанное аршинными буквами на афише название нового фильма, закрывающего сезон в этом летнем кинотеатре: «Шах королеве бриллиантов». «Интересно, как это можно сделать шах королеве – это же прерогатива короля?» – удивился Зольский, который хорошо играл в шахматы.

– Что, удивляетесь названию фильма? – услышал он в следующее мгновение чей-то вопрос и повернул голову на голос.

Рядом с ним стоял тот, кого он, собственно, и дожидался – секретарь Бауманского райкома партии Филипп Одинцов.

– Не удивляйтесь, это условное название, – не спеша присаживаться на скамейку, продолжил свою речь секретарь. – Речь в фильме идет о непростой ситуации, в которую наши органы правопорядка поставили одну особу – главаря преступной шайки. Кстати, роман, по которому снят этот фильм, называется по-другому.

– Дальше можете не продолжать, а то неинтересно будет фильм смотреть, – предупредил собеседника Зольский.

– Любите детективы?

– Я их не только люблю, я в них участвую, – ответил Зольский и вновь взглянул на Одинцова.

Тот оценил это заявление и улыбнулся. Но ему и в голову не могло придти, что именно имел в виду его собеседник. Между тем их встреча контролировалась КГБ – под плащом у Зольского был спрятан портативный микрофон.

– Может, прогуляемся по саду, чем сидеть на скамейке? – предложил Одинцов.

Зольский не стал возражать и поднялся со своего места.

– Что-то вы ошиблись с последними результатами, Леонид Карпыч, – после того, как они вышли на аллею, произнес Одинцов. – «Арарат» потерял всего лишь очко и по-прежнему на первом месте.

– Зато я правильно сообщил вам результат кубковой игры – буквально в последний момент.

– За это спасибо, но это разовый результат. А нам нужно знать, как будет выглядеть тройка призеров в первенстве страны – оно ведь уже вышло на финишную прямую. И еще – кто вылетит в первую лигу. Вы же в своем управлении наверняка уже знаете этот расклад.

– По моим последним данным, чемпионом станет не та команда, на которую поставило большинство.

– И что это за команда? – спросил Одинцов и остановился. – После последнего тура Ереван и Киев набрали по 33 очка, а динамовцы Москвы отстают от них на четыре позиции. Тем же дышат в спину сразу четыре команды, набравшие по 27 очков. Там что, возможны сюрпризы?

– А куда без них? – на ходу развел руками Зольский. – Там весьма интригующая ситуация складывается.

– Значит, вы пригласили меня сегодня на эту встречу, чтобы ее прояснить – я правильно вас понял?

– Не совсем, Филипп Михалыч. Я пригласил вас для того, чтобы вы свели меня – здесь Зольский сделал мхатовскую паузу, которая длилась несколько секунд – с Банкиром. У меня есть для него очень ценная и конфиденциальная информация.

– Но вы же знаете, что Банкир сам выбирает, с кем ему встречаться.

– Знаю, поэтому и прошу вас дать ему знать о моем предложении. Вы же имеете такую возможность, в отличие от меня?

Зольский знал, что его собеседник с Банкиром тоже не видится, но он имеет с ним канал связи, где оставляет не только деньги, но и разного рода важные сообщения.

– А что именно вы хотите сообщить Банкиру? – продолжал допытываться Одинцов. – Я же должен как-то объяснить ему вашу просьбу, заинтересовать его.

– Там целый спектр вопросов, касающихся всего первенства. Здесь и судьба золотых медалей, в распределение которых вмешались наши высшие власти, и судьба вылетающих команд.

– Под последними вы имеете в виду московское «Торпедо»? С ним что-то уже ясно?

– Я бы не хотел сейчас об этом говорить и вы должны меня в этом понять, Филипп Михалыч, – улыбнулся Зольский. – Давайте договоримся так. После моей встречи с Банкиром, мы встретимся с вами снова, – например, здесь же, в саду – и я вам расскажу все то, что поведал Банкиру. Чтобы вы тоже смогли откорректировать свои ставки. Мы же с вами друзья как-никак. Договорились?

К этому моменту они дошли до знаменитого Грота, где работало кафе. Но в этот день оно было закрыто. Впрочем, даже если бы оно и работало, то времени в нем засиживаться у собеседников не было. Чуть дальше находился выход из сада, поэтому Зольский специально остановился в этом месте, чтобы именно здесь получить ответ и расстаться с Одинцовым. И тот это понял.

– Ну, хорошо, вы меня уговорили, – произнес, наконец, партсекретарь. – Я сообщу о вашем предложении Банкиру, а потом дам знать и вам. До свидания.

И они расстались, разойдясь в разные стороны: Одинцов направился к входу в парк, где его дожидалась машина, а Зольский пошел в обратную сторону, к выходу, где его тоже ждали – чекисты, поставившие свою «Волгу» у тротуара на Новой Басманной улице.

17 октября 1973 года, среда, Москва, ресторан Дома кино

Режиссер Эдмонд Кеосаян встал из-за стола, где он с друзьями отмечал московскую премьеру его нового фильма «Мужчины», и вышел на улицу, чтобы перекурить. Но не успел он поднести спичку к сигарете, как его кто-то тронул за плечо.

– Эдик, дорогой, сколько лет, сколько зим! – услышал режиссер до боли знакомый мужской голос.

Он повернул голову и увидел рядом с собой художника Вилена Шубина, с которым они девять лет назад снимали первый полнометражный фильм Кеосаяна «Где ты теперь, Максим?».

– Здравствуй, Вилен, – расплываясь в широкой улыбке, ответил Кеосаян, с не меньшей радостью, чем его бывший коллега по работе, пожимая протянутую ему руку.

– Какими судьбами в Москве? – спросил художник.

– Приехал на премьеру своего нового фильма.

– Это ты про «Мужчин» что ли?

– Про них самых, – кивнул головой Кеосаян.

– Эдик, дай я тебя обниму – ты такое прекрасное кино снял, – и художник, не дожидаясь разрешения, заключил режиссера в свои объятия. – А ведь были люди, которые утверждали, что ты, уйдя с «Мосфильма» и уехав в Армению, навсегда исчезнешь из поля зрения зрителей. А ты всем доказал, на что ты способен.

Речь шла об отъезде Кеосаяна из Москвы в начале 1972 года, когда на экраны страны вышел последний фильм его трилогии про «неуловимых мстителей» – «Корона Российской Империи». Этот фильм, в отличие от двух предыдущих, был неласково встречен большинством критиков, которые разнесли его в пух и прах. Впрочем, Кеосаян и сам понимал, что третья лента о «неуловимых» получилась самой слабой. Но все равно, слышать за своей спиной язвительные реплики своих коллег о том, что он вышел в тираж, ему было неприятно. И когда он узнал, что его близкий друг, знаменитый футбольный тренер Никита Симонян согласился с предложением ереванского «Арарата» принять команду к руководству, он тоже решил уехать на свою историческую родину. И тут же снял новый фильм – комедию «Мужчины». Фильм, который от него мало кто ожидал. Это тоже было народное кино (как и фильмы про «неуловимых»), но только глубоко национальное. Когда он сдавал его в Госкино Армении, тамошнее руководство ему стоя аплодировало и во всеуслышание объявило, что на родину вернулся великий армянский режиссер.

– Тебе действительно понравилась моя последняя картина? – спросил режиссер у художника.

– Не то слово – это шедевр! Даже я, который никогда не сомневался в том, что ты можешь снимать большое кино, был потрясен «Мужчинами». Ты утер нос всем своим недоброжелателям.

– Спасибо тебе, Вилен, – и Кеосаян вновь пожал руку своему собеседнику. – Может, пройдешь со мной в ресторан – мы с друзьями как раз отмечаем премьеру фильма.

– Не могу, Эдик, тороплюсь, – развел руками художник. – Но пять минут у меня есть. Над чем сейчас работаешь?

– Над мелодрамой.

– Как называется?

– «Ущелье покинутых сказок».

– Какое красивое название. Это что, сказка?

– Нет, это современная история, камерная. Супруги одни живут в покинутом ущелье, как вдруг туда приезжают геологи. И один из них влюбляется в главную героиню.

– Дальше не продолжай, будет неинтересно смотреть, – прервал рассказ режиссера художник. – Буду с нетерпением ждать твоей новой работы. А кто у тебя играет главную женскую роль?

– Догадайся с одного раза, – лукаво улыбаясь, предложил Кеосаян.

– Неужели Лаура Геворкян – твоя жена?

– Молодец, угадал, – рассмеялся режиссер. – До этого никогда не снимал ее в главных ролях, но теперь вот созрел.

– Поздравляю Лауру. Как она, кстати?

– Спасибо, у нее все хорошо – работает, воспитывает детей.

– Эдик и Тигран, наверное, уже так выросли, что их не узнать?

– Чужие дети всегда быстро растут.

– Не шалопайничают?

– У армян это не принято.

– Это ты хорошо сказал. Кстати, хочешь, угадаю, кто будет играть в твоем новом фильме главную мужскую роль? – продолжал играть в угадайку Шубин. – Армен Джигарханян.

– Опять попал точно в десятку, – развел руками режиссер. – Это будет наша четвертая совместная картина. А вот третьего исполнителя я пока еще не нашел. У меня в фильме будет всего три главных героя.

– Какой же ты молодец, Эдик – от «неуловимых» перешел к народным комедиям и камерным мелодрамам. А кино про футбол ты снять не хочешь?

– А почему ты об этом спросил? – удивился режиссер.

– Ну, как же, все же знают, что ты страстный болельщик «Арарата».

– Нет, такое кино я пока не планирую, но зато при первой возможности езжу на матчи любимой команды.

– Мне кажется, в этом году вы должны к Кубку добавить еще и чемпионские медали.

– Сплюнь пока не поздно, а то сглазишь, – рассмеялся Кеосаян.

– Кстати, хорошо, что мы заговорили о футболе и о твоем «Арарате» в частности, – понизил голос Шубин и, взяв собеседника за локоть, отвел его в сторону – подальше от входа в Дом кино. – Ты ведь знаешь, что мой брат работает в союзном Спорткомитете. Так вот на днях он мне по секрету сообщил, что чемпионство твоего «Арарата» под вопросом.

– В каком смысле?

– В самом прямом – вас хотят притормозить.

– Кто хочет? – никак не мог понять смысла сказанных слов режиссер.

– Они не хотят – те, кто наверху. Ты ведь знаешь ту историю со спиной Ленина?

– О ней что, и здесь уже знают? – удивился Кеосаян.

– Ты забыл, Эдик, что земля слухами полнится. У нас ведь как: на Дальнем Востоке что-то произошло, а спустя час об этом уже вся страна знает.

– И при чем здесь «Арарат»?

– При том, что не хотят вам простить глумление над вождем – ему же на спине иштояновскую восьмерку нарисовали. Вот кто-то наверху и решил: хватит с вас одного Кубка, а золотые медали пусть другим достанутся – киевлянам, например.

– Это точная информация? – выбрасывая недокуренную сигарету в урну, спросил Кеосаян.

– Брат говорит, что слышал ее из самых надежных источников. Так что имейте в виду: последние матчи «Арарату» будет трудно выиграть. Ему ведь достаточно потерять пару очков и «золото» уплывет не в Ереван, а в Киев.

– Спасибо тебе, Вилен, за предупреждение. Не буду больше тебя задерживать – до свидания.

Друзья простились, после чего художник скрылся за углом Дома кино. А Кеосаян еще несколько минут стоял неподвижно на тротуаре и мучительно размышлял о последних словах своего приятеля и о том, как ему теперь следует ими распорядиться.

17 октября 1973 года, среда, Подмосковье, дача Юрия Андропова

Шеф КГБ любил гулять по аллеям своей подмосковной дачи даже в такую стылую осеннюю пору – холодный ветер сюда не проникал, а желтые листья, усыпавшие дорожку, мерно шелестели под ногами. Во время таких прогулок Андропову хорошо думалось – гораздо лучше, чем, когда он стоял у своего окна на Лубянке и наблюдал за суматошным движением машин и людей вокруг памятника Дзержинскому и дальше – вниз, мимо «Детского мира» к Малому театру. Но сегодня Андропов гулял по аллее не один, а в компании Марата Изюмова – начальника спортивной линии 5-го управления КГБ СССР. Они обсуждали тревожную ситуацию, которая складывалась вокруг повторного матча между сборными СССР и Чили.

– По сообщениям нашей резидентуры в Англии глава ФИФА Стенли Роуз активно формирует делегацию, которой в скором времени предстоит отправиться в Сантьяго для инспекции тамошнего стадиона на предмет проведения там второго матча, – сообщал Изюмов шефу КГБ информацию, полученную им вчера от коллег из внешней разведки, которых Андропов лично замкнул на него, чтобы они работали в тесном контакте по данной теме. – Помимо Валентина Гранаткина, в нее включены еще три человека из ФИФА – все они люди Роуза.

– Значит, их задачей будет найти стадион вполне пригодным для матча? – спросил Андропов.

– Мне кажется, это было понятно с самого начала, – подтвердил предположение шефа Изюмов. – А тут еще некоторое время назад Чили посетил помощник госсекретаря США по межамериканским делам Джек Рубич. Он имел встречу с Пиночетом и они, в числе других вопросов, обсуждали и футбольную тему – второй матч между нами и чилийцами.

– Это проверенная информация?

– Коллеги из внешней разведки раздобыли ее от наших кубинских товарищей. Так вот Рубич настоятельно советовал Пиночету принять делегацию ФИФА и привести в порядок стадион. До этого генерал и его окружение склонялись к мысли, что их сборная вполне может не участвовать в чемпионате мира, опасаясь скандала – у главарей хунты не было уверенности, что футболисты не разбегутся.

– Теперь у них такая уверенность появилась?

– Да, они нашли подходы к тренеру Луису Аламосу и футболистам через их семьи. Так что сборная Чили мотивирована на то, чтобы попасть на чемпионат.

– Как же не везет нам с этими чилийцами, которым опять подсуживают англичане! – вырвался у Андропова невольный выплеск, который Изюмову объяснять было не надо – он знал о чем идет речь.

В 1962 году на чемпионате мира в Чили сборная СССР впервые серьезно «напоролась» на чилийцев – хозяев турнира. А ведь судьба сборной Чили могла бы сложиться иначе и в полуфинал она могла бы и не выйти, если бы ей не подсуживали. А началось это все в групповом турнире, в матче Чили – Италия, который состоялся 2 июня. Это была самая скандальная игра на том турнире, вошедшая в анналы футбольной истории, как «Битва при Сантьяго». На всем ее протяжении постоянно происходили споры, стычки и даже драки. Игроки применяли тактику мелкого фола, постоянно провоцируя друг друга. При этом английский судья Кенни Астон (в 1966–1970 годах он возглавит судейский комитет ФИФА и придумает желтые и красные карточки) почти не реагировал на чилийцев, зато вволю посвистел итальянцам – удалил одного из их игроков. А когда чилиец Леонель Санчес ударом кулака сломал итальянскому игроку нос, судья этого даже не заметил, хотя должен был уравнять составы – удалить чилийца. Но этого не произошло, после чего итальянцы пропустили два мяча (на 73-й и 87-й минутах), и благодаря этой победе чилийцы сумели выйти из группы, а в полуфинале встретились со сборной СССР.

Эта игра не могла сложиться для нас легко, учитывая огромную мотивированность соперника, который играл в родных стенах. В итоге чрезмерное волнение охватило многих наших игроков, в том числе и вратаря Льва Яшина, который сыграл, наверное, самый злополучный матч в своей жизни, пропустив два мяча (оба были забиты с дальних позиций). Наши проиграли и выбыли из турнира. Так что чилийская тема в нашем футболе была кровоточащей.

Андропов и его собеседник дошли до конца аллеи и повернули обратно, продолжая на ходу вести свою беседу.

– Англичане и в этот раз не упустят возможности вставить нам палки в колеса, – заметил Изюмов. – Консервативное правительство Эдварда Хита первым признало военную хунту в Чили и даже собирается организовать встречу ее представителей с королевой.

– Иного от них трудно было ожидать, учитывая тот факт, что это правительство уже четырежды за годы своего правления объявляло в стране чрезвычайное положение, – отреагировал на это сообщение собеседника Андропов. – Того и гляди, они тоже приведут к власти хунту, благо в их «Закон о чрезвычайных полномочиях» были внесены поправки, позволяющие кабинету министров править посредством неизбираемого Тайного совета и Палаты лордов. Пример Пиночета служит им путеводной звездой. Но нас должно волновать не это, а другое: как нам следует лучше поступить в ситуации с чемпионатом мира по футболу – посылать на него нашу сборную или все-таки нет? Как вы думаете, Марат Игнатьевич?

– Я считаю, что надо посылать.

– Даже в Сантьяго?

– Наше требование о переносе игры не имеет под собой серьезных оснований. Оно бы было, если бы мы перенесли свой первый матч из Москвы на нейтральное поле. Ведь переворот в Чили на тот момент уже произошел и мы знали, что вторая игра должна была состояться именно там. А теперь получается, мы сыграли у себя дома, а в Сантьяго играть не хотим. Хотя стадион хунта, естественно, приведет в надлежащий порядок.

– Но там убивали людей.

– Для формалистов из ФИФА это не имеет никакого значения. Мы сами загнали себя в угол тем, что не продумали все свои шаги заранее.

– А вы можете гарантировать, что хунта и англичане не заманивают нас в ловушку? Что наши ребята, поехав в Сантьяго, не проиграют с треском команде, которая теперь олицетворяется с кровавой хунтой? – спросил Андропов у Изюмова, остановившись на полдороги. – Ведь наверняка нашей сборной будут созданы там такие условия, при которых она не сможет нормально подготовиться к игре. Представляете, какой это будет позор для нашей страны и как им воспользуется западная пропаганда?

– Гарантировать ничего нельзя, Юрий Владимирович, – глядя в глаза шефу, ответил Изюмов. – Но если бы мы нашли нужного тренера, который сумел бы настроить наших ребят на игру, мы бы чилийцам не проиграли даже в Сантьяго под дулами автоматов.

– А Горянский вам, значит, не подходит? – вновь трогаясь с места, спросил Андропов.

– Вы же сами видели, как при нем играет наша сборная – шесть матчей подряд без побед. Вот и сегодня восточным немцам проиграли он. Общий счет 1:5 не в нашу пользу.

– Кстати, я сегодняшний матч не видел – что там не получилось? – поинтересовался Андропов.

– Все не получилось. Играли в четыре защитника – Дзодзуашвили, Ольшанский, Фоменко, Ловчев, три игрока были в средней линии – Мунтян, Долматов, Федотов и три в нападении – Онищенко, Еврюжихин и Блохин. Но даже имея на поле трех номинальных крайних нападающих, наши почти не пользовалась таким действенным оружием против хорошо организованной обороны как фланговые прорывы. Разве что Еврюжихин старался, да и тот большую часть времени провел вместе со всеми в центре атаки. В итоге самым опасным у нас был полузащитник Долматов, единственный игрок, который смело бил по воротам соперников. Восемь ударов нанес, но гола так и не забил. Не хватало нам сегодня Кожемякина – ох, как не хватало.

– А что с ним?

– Сломали его в Днепропетровске – вратарь на ногу упал. Теперь он надолго из строя вышел. А Горянский свою игру на киевлянах строит – сразу четверо их сегодня играло. Но толку от них, как видите, было мало. Но это и понятно, ведь за Горянским стоит Валерий Лобановский – креатура украинцев.

– В каком смысле? – Андропов вновь остановился.

– В прямом – он приезжает на тренировки нашей сборной и матчи, они закрываются с Горянским в тренерской и вместе строят тактические планы на игры.

Андропов какое-то время стоял молча, размышляя над смыслом услышанного. Затем, возобновляя движение, спросил:

– А кого вы видите на их месте – Бескова?

– Угадали. Он человек жесткий, принципиальный и не испугается отправиться в логово хунты. Глядя на него, и наши игроки тоже приободрятся.

– Вы так уверены – все-таки футболисты это вам не хоккеисты.

– Что вы имеете в виду, Юрий Владимирович?

– Песню помните «В хоккей играют настоящие мужчины»? Так вот, в футболе, вроде бы, тоже играют представители сильного пола, но многие из них ведут себя несколько иначе. Катаются по газону, имитируя тяжелые травмы, хотя там даже ушибов нет, апеллируют к судьям, как кисейные барышни.

– Не соглашусь с вами – в футболе очень много серьезных травм, – заметил Изюмов. – Возьмите хотя бы недавний случай с Анатолием Кожемякиным или еще более трагичную судьбу Эдуарда Дубинского.

Речь шла о защитнике ЦСКА, который получил серьезную травму на том самом злополучном для нас чемпионате мира в Чили. За 10 минут до конца игры против сборной Югославии один из югославов намеренно упал ему на ногу и сломал ее. А спустя семь лет Дубинский скончался в возрасте 34 лет от саркомы, которая развилась в следствии травмы, нанесенной ему в Чили.

– Значит, вы полагаете, что с Бесковым наша сборная может победить чилийцев? – спросил Андропов.

– Однозначно. Вы же помните, какую прекрасную сборную он подготовил к чемпионату Европы в 1964 году. И как она героически сражалась в финале против сборной франкистской Испании.

– На любой героизм есть свой антигероизм, – возразил Андропов. – Вы помните, кто судил тот матч? Англичанин Артур Холланд. И судил явно предвзято. На 12-й минуте Численко ворвался в штрафную испанцев, защитник сбивает его с ног, а этот Холланд не назначает пенальти. А что творил с нашим Понедельником Оливелья – бил его по ногам при полном попустительстве англичанина. В конце первого тайма Суарес грубо сбивает Иванова, а через секунду все тот же Оливелья повторяет тот же номер с Понедельником. И так весь матч. В итоге испанцы добились своего – наши стали их опасаться. Как итог – 2:1 в пользу сборной Испании и они стали чемпионами Европы. Вы думаете, в Сантьяго будет иначе? При главе ФИФА Роузе – тоже англичанине?

Изюмов не нашел, что ответить на этот справедливый монолог своего шефа.

– Нет, Марат Игнатьевич, ехать нашим в Сантьяго не надо – их там при любом раскладе заставят проиграть. Повторяю – это ловушка. А на нейтральное поле они вряд ли согласятся – ведь не враги же они сами себе? Поэтому мы будем стараться выжать из этой ситуации максимум выгоды для себя – подключим весь пропагандистский аппарат и будем клеймить хунту из всех рупоров. Жалко, конечно, наших ребят – на чемпионат они, видимо, не попадут. Но кто же знал, что в Чили произойдет такая катавасия?

В этот миг Андропов вновь остановился и, глядя в глаза собеседнику, сказал:

– А по поводу Бескова вы правы. Я тоже склоняюсь к тому, чтобы именно он возглавил нашу сборную вместо Горянского. Даже с Леонидом Ильичом об этом говорил – он не против. Ведь впереди у нас чемпионат Европы – вот пусть команду к ней Бесков и готовит спустя девять лет после своего испанского триумфа.

18 октября 1973 года, четверг, Москва, Кропоткинская улица

Моченый вошел в подъезд дома, где жил Зольский, и, проигнорировав лифт, поднялся по лестнице на нужный этаж. Подойдя к двери спортивного чиновника, он прислушался. Моченый знал, что в это время в квартире никого нет, но, приученный к осторожности, решил перестраховаться. За дверью стояла мертвая тишина. Убедившись в этом, нежданный гость достал из кармана ключ, который он смастерил еще несколько месяцев назад, сняв слепок с настоящего ключа от квартиры Зольского – так сказать, на всякий случай. И теперь последний представился.

Войдя внутрь, Моченый не стал терять времени даром и сразу прошел в рабочий кабинет хозяина квартиры. Там он споро откинул угол роскошного туркменского ковра, лежавшего на полу, и стал костяшками пальцев постукивать по паркету. Наконец, он нашел то, что искал – место, где находился тайник. Достав из кармана перочинный нож, купленный им в хозяйственном магазине, он подцепил сначала одну дощечку в паркетине, затем вторую и третью. И вскоре перед ним открылось вместительное хранилище, где Зольский прятал значительную часть своих сбережений. Достав из тайника импортный полиэтиленовый пакет с фотографией японской красавицы, Моченый заглянул внутрь – там лежало не менее трех десятков пачек с деньгами. Это были те самые «башли», которые ранее принадлежали покойному Климу Пустовилу. Отложив пакет в сторону, Моченый снова принялся шарить рукой в тайнике. И извлек на свет пузырек, наполовину заполненный какой-то жидкостью. Моченый поболтал емкость на свету перед окном, пытаясь понять, что это такое. Он никак не мог взять в толк, зачем Зольскому понадобилось хранить в тайнике какую-то жидкость. Но это явно было неспроста, иначе пузырек лежал бы в более доступном месте. И тут гостя осенило: это же яд! Та самая отрава, с помощью которой Зольский пытался отправить на тот свет Моченого. И когда эта мысль пришла ему в голову, он внезапно понял, каким образом он распорядится найденным.

Моченый подошел к бару, который находился в стене справа от письменного стола. Открыв его дверцу, он сразу увидел на полке, среди других бутылок с импортным спиртным, пузатую емкость с тем самым коньяком «Хенесси», который Зольский распечатал перед кубковым матчем и с помощью которого «траванул» своего собеседника. Достав бутылку, Моченый поставил ее на стол. Потом отвинтил сначала крышку у пузырька, а затем и у бутылки. И влиял яд в коньяк полностью, не жалея. После чего сходил с пузырьком на кухню и налил в него воду из-под крана ровно столько, сколько до этого в нем было яду. Вернувшись в кабинет, он закупорил обе емкости и расставил их по прежним местам: бутылку поставил на полку в баре, а пузырек отправил в тайник. Естественно, все отпечатки своих пальцев на этих емкостях он тщательно вытер носовым платком. После чего закрыл тайник паркетинами, накинув сверху ковер. И, прихватив пакет с деньгами, покинул квартиру.

* * *

Спустя два часа после Моченого в квартиру на Кропоткинской вернулся ее хозяин – Зольский. Он был в прекрасном настроении. Полчаса назад он встретился с партсекретарем Филиппом Одинцовым, который должен был связаться с Банкиром и передать ему просьбу Зольского о встрече. Чекисты, все это время сидевшие на «хвосте» у Одинцова, рассчитывали, что тот сам выведет их на Банкира, встретившись с ним где-то в Москве. Но этого не случилось в виду тщательной конспирации, которая была налажена в этой системе. Вместо встречи Одинцов дважды позвонил кому-то из городского таксофона-автомата – сначала на площади Революции, а затем на улице Горького. Видимо, звонил он одному и тому же абоненту, причем, как догадались чекисты, не Банкиру, а человеку, приближенному к нему. Этот человек передал просьбу Одинцова Банкиру, а затем озвучил ему слова последнего относительно встречи с Зольским. Она должна была состояться через два дня – 20 октября, на стадионе «Динамо», во время футбольного матча между столичными динамовцами и торпедовцами. Именно это сообщил Зольскому партсекретарь.

– Придите на матч и сидите в гостевой ложе – Банкир вас сам найдет, – сказал Одинцов во время их мимолетной встречи в скверике у метро «Бауманская».

После этого рандеву Зольский и отправился домой с чувством выполненного долга. Это сообщение гарантировало ему, что его взаимоотношения с КГБ могут выйти на новый уровень – гораздо более доверительный. Ведь если он поможет чекистам разоблачить самого Банкира, то наказание для него будет избрано максимально мягкое.

Насвистывая мелодию песни «Разговор со счастьем» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию», который он в это воскресенье посмотрел в кинотеатре «Россия» в компании со своей любовницей Ларой, Зольский вошел в квартиру. И с ходу прошел в рабочий кабинет. Там он открыл бар, достал с полки рюмку и бутылку «Хенесси». Им было благополучно забыто обещание, данное Моченому неделю назад, что они «прикончат» эту бутылку вместе. Ведь Моченый уже на том свете, как сообщил Зольскому вор в законе Могол, за что получил пять «кусков». Так что допивать «Хенесси» Зольский мог со спокойной душой в одиночку. Поэтому он наполнил рюмку до краев и, взяв ее в руки, провозгласил короткий тост:

– За успех в твоих делах, Леонид Карпыч!

И залпом осушил рюмку. Затем поставил ее на стол и в этот миг его взгляд упал на ковер у него под ногами. Один из его углов, под которым находился тайник, был слегка приподнят.

– Что за черт! – выругался вслух Зольский, поскольку точно помнил, что утром, уходя из дома, он оставлял ковер в нормальном состоянии.

А кроме него в доме никого быть не могло – жена позавчера улетела на шесть дней в Болгарию на симпозиум врачей-токсикологов.

Откинув угол ковра, Зольский сразу обратил внимание на неровные края у паркета в том месте, где был тайник. Ногтем мизинца подцепив паркетины, хозяин квартиры открыл тайник и обмер – пакета с деньгами в нем не было. Сунув руку внутрь, Зольский стал лихорадочно шарить под полом, но обнаружил там лишь пузырек с ядом. Вернее, с обыкновенной водой из-под крана, но хозяин квартиры этого не знал. Впрочем, узнать об этом ему предстояло уже очень скоро.

В следующую секунду Зольский почувствовал, как горячая волна прилила к его груди, а сердце пронзила такая боль, что в глазах у него потемнело. Ему стало трудно дышать и он рывком распахнул ворот рубахи, да так сильно, что верхние пуговицы полетели на пол. Схватившись рукой за грудь, Зольский стал ожесточенно тереть ее в надежде, что это поможет унять боль. Но она только усиливалась, а удушье все сильнее сжимало горло. И тогда взгляд чиновника упал на пузырек. Взяв его в руки, он открутил крышку и поднес горлышко к носу. И мозг его пронзила ужасная догадка – это был не яд. И тут Зольский все понял. Он догадался, кто пошуровал в его тайнике – забрал деньги и подменил отраву.

– Моче-е-е-ный, су-у-у-ка-а-а-а! – закричал Зольский и в следующий миг опрокинулся спиной на ковер, забившись в предсмертных конвульсиях.

18 октября 1973 года, четверг, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР, кабинет Юрия Андропова

Когда Андропов услышал от своей секретарши, что к нему на прием рвется Марат Изюмов, шеф КГБ сразу понял, что случилось что-то непредвиденное – Изюмова он к себе не вызывал. Поэтому, прервав разговор по телефону со своим секретарем Владимиром Крючковым, Андропов попросил впустить к нему Изюмова. И тот практически с порога огорошил его сообщением:

– Юрий Владимирович, Зольский умер!

– Как умер, от чего? – приподнялся в своем кресле Андропов.

Он был искренне удивлен этим сообщением, поскольку знал, что Зольскому было чуть больше пятидесяти лет и внешне он олицетворял собой вполне здорового человека.

– Отравился ядом, – ответил Изюмов, проходя к столу. – Вернее, мы сначала думали, что он отравился, а затем поняли, что его отравили. Яд был в коньяке.

– И кто же этот таинственный убийца?

– Судя по всему, это Корней Капустин, который на днях сбежал из больницы. Соседка Зольского рассмотрела его в глазок, как тот выходил из квартиры покойного. Но поскольку до этого она уже неоднократно видела его там, то не придала этому значения. А мы придали.

– Получается, это банальная месть? – предположил Андропов. – Что же вы так плохо охраняли Зольского?

– Виноваты, Юрий Владимирович, – развел руками Изюмов. – Но кто же думал, что этот ухарь до сих пор в Москве, и что осмелится достать Зольского у него же дома? Мы усилили охрану возле самого Зольского, но квартиру под наблюдение не брали. Но эта месть облегчает нам задачу – вряд ли об этой смерти быстро узнают подельники покойного.

– Что вы хотите этим сказать, Марат Игнатьевич?

– Мы уже несколько дней следим за ячейкой в камере хранения на Курском вокзале, куда Филипп Одинцов положил портфель-дипломат. Как мы подозреваем, там находятся деньги от подпольного тотализатора, предназначенные для Банкира. Но за деньгами пока никто не явился. А тут послезавтра у Зольского назначена встреча с Банкиром на стадионе «Динамо». Мы узнали об этом буквально за пару часов до смерти Зольского.

– Вот ведь незадача какая! – и Андропов стукнул ладонью по столу.

– Но эту незадачу можно попробовать решить.

– Каким образом – реанимировать труп Зольского?

– Не совсем, Юрий Владимирович. Я пока с Кропоткинской к вам ехал, случайно увидел афишу нового фильма Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию». Вы его посмотреть еще не успели?

– Откуда – работы невпроворот, – развел руками Андропов. – Но я пьесу Булгакова читал: там, кажется, царь попадает из средневековой Москвы в современную. Но почему вы об этом вспомнили?

– Мне в голову одна идея пришла. А что если и нам подменить Зольского? У Булгакова в пьесе двойник царя подменяет, а мы подменим Леонида Карпыча. Нам ведь надо, чтобы он на «Динамо» на футбольном матче объявился, чтобы Банкир с ним ветретился. И ситуация за нас играет: до матча осталось всего-то ничего – два дня – и мы можем сохранить в тайне смерть Зольского. Его жена сейчас в Болгарии на врачебном симпозиуме, а с работой Зольского мы тоже кое-что придумаем – выпросим для него отгул.

Услышав эту идею, Андропов на какое-то время погрузился в раздумья. Наконец, он вновь посмотрел на собеседника своим характерным взглядом из-под очков:

– Идея неплохая, но уж больно рискованная. Вряд ли даже опытному гримеру удастся создать хороший подлинник. Да и времени мало – найдем ли двойника?

– А чем мы рискуем? – удивился Изюмов. – Нам не разоблачения двойника надо опасаться, а того, что Зольского не будет на стадионе. А так хоть есть шанс выманить Банкира. А что касается работы гримера, то на нашей стороне фактор времени – поздняя осень на дворе. Значит, лже-Зольского можно обрядить в кепку, поднять ему воротник плаща повыше – короче, сделать так, чтобы издали он был похож на оригинал, а разоблачить его можно будет только при тщательном осмотре. Но до того как Банкир придет к этому, у нас будет шанс пощупать его за вымя.

Услышав последние слова, Андропов не смог сдержать улыбку. После чего махнул рукой:

– Хорошо, щупайте, Марат Игнатьевич. Найдите двойника и выпускайте его на «Динамо».

19 октября 1973 года, пятница, Чили, Сантьяго, стадион «Насьональ» и «Арена бокса»

Представитель Советского Союза в ФИФА Валентин Гранаткин вышагивал по беговой дорожке стадиона в Сантьяго в компании представительной делегации. В нее входил глава ФИФА Стэнли Роуз, трое его заместителей, а также глава Чилийского футбольного союза Орландо Рамос. Целью этого посещения было знакомство со стадионом на предмет проведения на нем через месяц второго отборочного матча будущего чемпионата мира между сборными Советского Союза и Чили.

– Как видите, сеньор Гранаткин, никакого концлагеря на нашем стадионе нет и не было никогда, – расплываясь в широкой улыбке вещал Рамос.

– А где в таком случае убили вашего певца Виктора Хару? – сохраняя на лице серьезное выражение, спросил Гранаткин.

– Хара погиб совершенно в другом месте и абсолютно случайно – это роковое стечение обстоятельств, – продолжал гнуть свою линию чилиец. – Он случайная жертва событий и сентября, когда не только в Сантьяго, но и во всей нашей стране царил хаос и неразбериха.

– А как же быть со снимками в западной прессе, где на вашем стадионе запечатлены тысячи заключенных? – не унимался Гранаткин.

– И это легко объяснить. Эти снимки датированы и сентября, когда многие люди, застигнутые врасплох стрельбой на улицах Сантьяго, ринулись за спасением сюда, на стадион. Как только ситуация стабилизировалась, все они вернулись по домам.

– Все, кроме Виктора Хары, – снова вспомнил о печальной судьбе певца Гранаткин. – Его убили в одном из здешних подтрибунных помещений и это установленный факт. Именно поэтому вы сейчас и не допускаете нас в эти помещения – там наверняка еще остались следы этих преступлений. А, может, там до сих пор сидят взаперти пленные люди?

– Я не понимаю, чего добивается сеньор Гранаткин? – развел руками Рамос и посмотрел на Роуза. – Наш стадион совершенно пригоден для проведения спортивных состязаний, в том числе и футбольных матчей. Подтрибунные помещения сейчас приводят в порядок и к концу ноября, ко дню матча, там все будет готово. Поэтому вы должны дать четкий ответ: будете вы здесь встречаться с нашей сборной или нет?

– Мы настаиваем на том, чтобы провести игру на нейтральном поле, – сообщил Гранаткин.

– Но это несправедливо, – возмутился Рамос. – Первый матч мы сыграли с вами на вашем стадионе. Почему повторную игру мы должны проводить где-то вдали отсюда? Впрочем, мы согласны поменять этот стадион на любой другой. Хотите, проведем игру на арене «Санта Лаура» здесь же, в Сантьяго, или на «Плая Анча» в Вальпараисо. Вы согласны?

– А что, это неплохая идея, – вступил в этот спор Стэнли Роуз.

– Я имел в виду нейтральное поле за пределами Чили, – объяснил свою позицию Гранаткин.

– Час от часу не легче – чем вам не угодила моя страна? – всплеснул руками Рамос.

– Здесь произошел антигосударственный переворот, тысячи людей погибли, столько же находятся в тюрьмах, – обводя взглядом всех собравшихся, произнес Гранаткин. – Поэтому мы не можем рисковать жизнями наших футболистов, которые вынуждены будут играть в столь враждебной обстановке.

– Мы, конечно, не приукрашиваем нашу действительность, но и очернять ее не позволим, – не скрывая своего возмущения, обратился к членам комиссии Рамос. – Обстановка в Чили, действительно, тревожная, поскольку антиобщественные элементы не оставляют попыток возродить в стране хаос. Но новая власть делает все от нее зависящее, чтобы люди чувствовали себя нормально. Например, вчера в Сантьяго, на «Арене бокса» открылся боксерский турнир с участием ведущих боксеров-любителей, которые дерутся по правилам профессионального бокса. Вся страна следит по телевидению за этими поединками. Все билеты на эти бои распроданы, что говорит об огромном интересе к этому турниру. А вы говорите, враждебная обстановка. Чтобы вы убедились в том, что я вам не вру, приглашаю членов комиссии на этот турнир. Что вы на это скажете?

– Мы согласны, – практически без раздумий ответил Роуз. – Бокс не менее интересный вид спорта, чем футбол, поэтому будет любопытно за этим понаблюдать. А заодно и обсудить наши футбольные проблемы. Ну что, мистер Гранаткин, вы согласны?

Советский представитель ничего не ответил, но по его лицу было видно, что он готов согласиться с тем решением, которое примут члены комиссии.

* * *

Когда Гранаткин очутился внутри ревущей и клокочущей от восторга «Арены бокса», он тут же забыл обо всех перипетиях своего недавнего спора с Орландо Рамосом. Стихия боксерского поединка захватила его целиком и полностью, тем более, что на ринге боксировали два бойца, достойные друг друга.

– Видите, того боксера, который стоит к нам сейчас лицом? – спросил Гранаткина Рамос. – Это ваш земляк.

– Русский? – удивился Гранаткин.

– Почти – он поляк. Это Анджей Кравчик, который вчера уже победил одного нашего боксера – Эрика Рохаса, отправив его в нокаут в третьем раунде. Теперь он боксирует против Педро Скарметы и, судя по всему, победит и его.

– И что тогда? – поинтересовался Гранаткин.

– Тогда он выйдет в финал, где будет встречаться с самим Элоем Пересом – любимцем нашего каудильо Аугусто Пиночета. Вся страна с нетерпением ждет этого поединка, – и в доказательство этого Рамос показал большущую статью в газете «Эль Меркурио», посвященную этому интригующему поединку.

– А чем вызван столь большой интерес именно к этому бою? – спросил Гранаткин.

– Поляк против чилийца – такого у нас еще не было. Кстати, все чилийцы с нетерпением ждут и футбольного матча между нами и вами, русскими. Вы не должны отказываться сюда приезжать – здесь вас ждет хороший прием.

Гранаткин не стал возобновлять недавний спор, чтобы не портить себе настроение. А бой тем временем был в самом разгаре. Кравчик был более активен, чем его оппонент. Чилиец постоянно прижимался к канатам и раз за разом пропускал сильные удары, как в голову, так и в корпус. Так продолжалось три раунда, после чего Скармета, выполняя наказ своего тренера, стал отходить от канатов, пытаясь перехватить инициативу. Но Кравчик не давал ему этого делать, нанося большое количество точных джебов. Чилиец снова стал пятиться к канатам, где занял глухую оборону. Так прошло еще три раунда. Во время одного из них Кравчик все-таки достал чилийца точным хуком справа, отправив его в нокаут. Но гонг, прозвучавший во время судейского отсчета на цифре восемь, спас Скармету от поражения. Однако победить ему было не суждено – это понимали практически все. И когда в пятом раунде Кравчик буквально загнал чилийца в угол ринга и стал колошматить его обеими руками, тренер Скарметы выбросил на ринг белое полотенце. Он просто испугался за здоровье своего подопечного. И зал взорвался бурными аплодисментами. Несмотря на то, что победил вовсе не чилиец, а поляк, люди, пришедшие в зал, по достоинству оценили красоту того боя, которую показал Кравчик. И главное – большинство чилийцев очень хотели, чтобы именно поляк сразился в финале с любимцем Пиночета. И чтобы славянин обязательно победил этого выскочку Переса, олицетворявшего собой ненавистную многим чилийцам хунту. Это настроение уловил и Гранаткин, который внезапно попросил Рамоса познакомить его с Кравчиком.

– С удовольствием, – ответил чилиец и провел советского представителя за кулисы боксерского ринга – в раздевалку.

Поляк сидел в кресле и пил минеральную воду из бутылки, когда в помещение вошел его тренер Гильермо Риос, а с ним двое незнакомых мужчин. Рядом с боксером сидела его невеста – симпатичная белокурая девушка по имени Агнешка. Только что она сообщила своему возлюбленному сногсшибательную новость о своей беременности, которая стала дополнительным поводом к тому, чтобы победитель турнира был на седьмом небе от счастья.

– Анджей, познакомься, пожалуйста, с сеньором Гранаткиным из России, – представил тренер одного из гостей – статного мужчину в синем костюме.

Боксер поднялся с кресла и протянул гостю руку.

– Спасибо тебе за прекрасный бой, – сказал гость по-русски, но Кравчик его понял. – И еще за то, что не боишься выйти в финал и сразиться с любимчиком Пиночета. Надеюсь, ты покажешь ему, что такое славянская сила.

Глядя в глаза этому русскому и улыбаясь в ответ на его слова, Кравчик думал, что все складывается более чем удачно. Этот представительный русский наверняка расскажет у себя на родине про эту встречу, а это только добавит боксеру шансов в нужный момент подобраться поближе к Брежневу. «Даже такой стратег, как Райнери, не смог бы предугадать такую удачу, которая свалилась на меня после посещения этого русского», – думал Кравчик, продолжая с улыбкой на устах выслушивать похвалы от советского гостя.

Таким же счастливым было и лицо его невесты, которую переполняла гордость за жениха. Но девушка не знала главного – что вся эта затея с турниром и победой на нем нужна была Анджею не только для того, чтобы доказать свою боксерскую состоятельность, но и для другой цели, о существовании которой знали лишь посвященные. Девушка в их число не входила.

20 октября 1973 года, суббота, Львов, стадион «Дружба», матч «Карпаты» – «Динамо» (Киев)

– Что, черт возьми, происходит, Валентин Борисович? – зашептал на ухо тренеру львовских «Карпат» Валентину Бубукину второй секретарь львовского обкома Анатолий Падолко, который примчался с трибуны стадиона, где он сидел, к тренерской скамейке.

– Ничего особенного – пока ничья, – ответил тренер.

– Я и сам вижу, что ничья. Но на табло по нулям, а времени играть осталось всего лишь четыре минуты – что это такое? Мы же с вами вчера договорились.

– Ни о чем мы не договаривались, Анатолий Захарович, – и тренер посмотрел в глаза секретарю. – Договаривались вы с игроками, а я, как вы помните, от этой чести отказался. А игроки вон они – играют на поле. И что они там надумали сделать после ваших уговоров мне неведомо.

И тренер снова перевел взгляд на поле, где его «Карпаты» играли в ничью 0:0 с киевским «Динамо». В ничью, которая была крайне невыгодна киевлянам.

Ретроспекция. 19 октября 1973 года, пятница, Львов, база «Карпат»

В разгар тренировки на базу приехал Падолко и попросил старшего тренера команды Валентина Бубукина отойти с ним в сторонку для приватного разговора. Оставив игроков на попечение тренера Анатолия Полосина, Бубукин отошел с секретарем на значительное расстояние от поля.

– Анатолий Борисович, мне только что звонили из Киева, и просили в завтрашней игре уступить киевлянам, – сообщил Падолко. – Вы же знаете, что они идут на «золото», поэтому каждое очко для них, извините за тавтологию, на вес золота.

– То есть, им нужна победа? – спросил Бубукин.

– Исключительно! «Арарат» завтра играет дома с минчанами и там, судя по всему, победа будет за хозяевами. Поэтому киевлянам нельзя терять ни одного очка.

– А нам, значит, терять очки можно – мы же в зоне вылета?

– Ерунда все это, – наклонился к тренеру второй секретарь. – Скажу вам по секрету: наверху уже принято решение «Карпаты» в высшей лиге сохранить.

– Но как же быть с морально-нравственной стороной? – продолжал удивляться Бубукин. – Я чуть ли не постоянно твержу ребятам о том, что футбол – это игра для честных людей, а тут такое?

– Перестаньте говорить лозунгами – мы не на собрании, – отмахнулся от слов тренера Падолко. – Если вы не можете этого сделать, то это сделаю я. От вас требуется только одно – не мешать мне и не играть в принципиальность. Вы согласны?

– Хорошо, говорите с ребятами сами.

Спустя полчаса, когда тренировка закончилась, Падолко уединился с командой в ленинской комнате и объяснил им сложившуюся ситуацию. Бубукин на это собрание не пошел, однако, когда оно закончилось, его нашли несколько игроков команды: Лихачев, Броварский и Поточняк.

– Валентин Борисович, мы решили киевлянам завтра подсобить, но только одним очком, – заявил Поточняк.

– Как одним – Падолко же приехал за двумя? – удивился Бубукин.

– А мы им прошлогоднюю историю припомним, – сообщил Лихачев. – Вас тогда в команде еще не было, мы с Полосиным играли.

Речь шла о матче первого круга от 22 апреля 1972 года. Чемпионат только начался, но киевляне уже заранее начали стелить себе соломку – хотели гарантированно иметь у себя лишние очки от своих же украинских команд. Поэтому когда в четвертом туре их соперниками были львовяне, динамовское начальство обратилось к «карпатскому»: мол, отдайте нам два очка. Но команда встала на дыбы: мол, если мы выиграем, нам за победу положено каждому по одной тысяче рублей. Тогда киевляне пообещали: не бойтесь, мы вам тоже по тысяче заплатим. В итоге «Карпаты» проиграли в «упорной» борьбе 0:1, причем единственный гол забил Олег Блохин (вернее, ему дали его забить, чтобы набрал очки в споре бомбардиров; он им потом и станет, забив 14 голов в 27 играх). Но далее случилась весьма некрасивая история. Положив себе в карман два очка, киевское начальство объявило игрокам «Карпат»: извините, но по тысяче рублей вам жирно будет – получите по семьсот. Вот эту обиду и собирались теперь припомнить динамовцам игроки «Карпат».

– Но Падолко об этом знает? – поинтересовался Бубукин у игроков.

– Нет, конечно, – ответил Броварский. – Если узнает, то шум поднимет, а нам он ни к чему. Вы уж тоже тогда молчите, Валентин Борисович – лады?

Бубукин кивнул головой в знак согласия – идти против команды ему было по-человечески неудобно. Они ведь сами ему обо всем рассказали.

20 октября 1973 года, суббота, Львов, стадион «Дружба», матч «Карпаты» – «Динамо» (Киев)

И вот теперь Падолко, увидев, что творится на зеленом газоне, прибежал за разъяснениями к тренеру. Но Бубукин счел за лучшее ни о чем ему не сообщать. Да и поздно было уже что-то предпринимать – до конца игры оставались считанные минуты. Киевляне, которые до конца надеялись на то, что хозяева им поддадутся и в концовке матча дадут забить хотя бы один гол, слишком поздно поняли, что этого не будет, и бросились в атаку. Но львовяне отбили ее и сохранили свои ворота в неприкосновенности.

Наконец, когда прозвучал судейский свисток, возвестивший о том, что основное время игры закончилось со счетом 0:0, были назначены штрафные удары – пенальти. И вот здесь был разыгран настоящий спектакль. Сначала к мячу подошел капитан киевлян Колотов. Удар – по. Но львовянин Крупей восстановил равновесие – 1:1. Тогда Мунтян снова вывел динамовцев вперед. Однако Хижак опять свел дело к ничьей – 2:2.

– Вы чего творите? – спросил у Броварского Колотов. – Промазать трудно?

– Рано еще нам мазать, – ответил львовянин.

Следующим ударом Фоменко снова вывел «Динамо» вперед – 3:2. Но Покора счет сравнял – 3:3. Матвиенко и Чорба тоже забили по голу. Таким образом осталось еще два удара. Счет – 4:4. Первым к мячу подошел динамовец Веремеев. Долго устанавливал мяч на отметке, затем точно пробил – 5:4. Следом к мячу подошел львовянин Савка. Тоже долго устанавливал мяч, а для разбега отошел метров на пять. Стадион замер. Савка разбежался, ударил по мячу и тот… свечой взвился в воздух и пролетел метрах в трех над воротами. Так киевляне все-таки выиграли, но заработали не два нужных им очка, а всего лишь одно. А если бы полтора года назад их начальство не пожадничало и заплатило львовянам обещанные деньги, то сегодня все сложилось бы совершенно иначе. Но поезд, как говорится, уже ушел. «Арарат», выиграв в тот же день у себя дома у минского «Динамо», оторвался от киевлян на то самое, потерянное во Львове, очко – 35 против 34.

20 октября 1973 года, суббота, Москва, стадион «Динамо», матч «Динамо» (Москва) – «Торпедо» (Москва)

– Как думаешь, Константин, может быть сегодня сговор или нет? – спросил у Бескова его приятель Ярослав Слащев, усаживаясь рядом с ним на лавку стадиона.

– Шутишь? – искренне удивился Бесков. – За динамовцами по пятам идут сразу четыре команды, которые имеют реальные шансы взять вместо них «бронзу».

– Но торпедовцам грозит вылет – неужели москвичи не помогут москвичам? – продолжал вопрошать Слащев.

– При другом раскладе, может быть, и помогли бы, но только не сегодня. А торпедовцы сами виноваты в своих бедах. Девять поражений подряд – это же надо умудриться?

– Да, лет пять назад «Торпедо» называли очень перспективной командой, да и по возрасту они были чуть ли не самыми молодыми в высшей лиге, – вздохнул Слащев. – А теперь из того состава остались лишь трое: Дегтярев, Смирнов да Никонов. Вот и проводит команда свой худший сезон в истории.

– Виктора Шустикова они зря отпустили в тренеры – мог бы еще поиграть, – посетовал Бесков. – После его ухода центральное место в обороне оголилось и голы торпедовцам стали забивать с таких позиций, на которые классная команда не должна допускать соперников. Думаю, и сегодня мы это увидим.

– А я подозреваю, что динамовцам придется несладко – они уже который матч подряд не могут выиграть здесь, на своем стадионе, в основное время. А торпедовцам терять нечего – они, как раненый зверь, будут огрызаться. Короче, интересный футбол сегодня может получиться.

Бесков не стал спорить с этим выводом, поскольку думал точно так же, иначе вряд ли бы пришел сегодня на стадион. Хотя погода сегодня не жаловала – было всего лишь два градуса тепла. Поэтому трибуны «Динамо» были заполнены более чем на четверть – всего стадион вмещал 54 тысячи зрителей.

– Надо же, кто соизволил сегодня пожаловать, – вырвалось внезапно у Бескова.

Поймав вопросительный взгляд своего приятеля, тренер указал рукой чуть правее. Там к своему месту в ложе гостей пробирался человек в кепке и с поднятым у плаща воротником. Лицо его было сосредоточенным, взгляд каким-то застывшим.

– Это заместитель начальника управления футбола Леонид Зольский, – представил Бесков незнакомца своему приятелю. – Странно, обычно он на такие матчи не приходит.

– Ну, почему же – играют две московские команды, причем одна из них в зоне вылета. Вот наше футбольное начальство и соизволило придти, – высказал свое предположение Слащев.

– Прийти-то пришел, но смурной какой-то, прямо на себя не похож. Леонид Карпыч! – крикнул Бесков чиновнику и помахал ему рукой.

В роли Зольского выступал сотрудник КГБ Яков Ильин, тщательно загримированный опытным гримером на Лубянке за несколько часов до матча. Вместе с ним на стадион приехала и целая группа чекистов, которая под видом болельщиков рассредоточилась поблизости от «Зольского» на трибунах. Они должны были зафиксировать момент встречи своего подопечного с главой московского тотализатора Банкиром, который находился на этом же стадионе. Для этого у двух чекистов были с собой портативные видеокамеры, с помощью которых они собирались запечатлеть каждого, кто начал бы крутиться поблизости от «Зольского».

20 октября 1973 года, суббота, Чили, Сантьяго, «Арена бокса»

Когда в зале «Арены бокса» появился глава Правительственной хунты Аугусто Пиночет со своей свитой, раздался оглушительный свист. Отправляясь сюда, каудильо предполагал, что большая часть зрителей встретит его отнюдь не овациями. Но свист был настолько оглушительным, что Пиночета это покоробило – он вдруг ясно осознал, что ни лично его, ни его власть большинство чилийцев не уважают и, видимо, не сильно боятся. Понял это и по достоинству оценил и Валентин Гранаткин, который просто не мог пропустить этот поединок, плененный вчера личностью одного из ее участников.

Тем временем на ринге уже находились главные участники предстоящего поединка. Два финалиста турнира – Элой Перес и Анджей Кравчик. У каждого за плечами было по две победы, причем у Переса обе были нокаутом, а у Кравчика всего одна и одна победа за явным преимуществом. И это придавало их поединку дополнительную остроту.

Молина и Райнери за ходом всего турнира наблюдали по телевизору, восхищаясь успехами своего подопечного – Кравчика. Все шло согласно тому плану, который они наметили, хотя у Молина были некие сомнения на этот счет. Их он и озвучил, когда они уселись перед телевизором, чтобы увидеть финал турнира.

– Ты предупредил поляка, что сегодня он должен обязательно проиграть? – спросил Молина, потягивая из банки пиво.

– Я сделал это около пяти раз, – ответил Райнери, дымя сигарой. – Он обещал сделать все, как я ему сказал.

– На каком раунде он должен сломаться?

– На восьмом или девятом – он сам выберет.

– А его тренер об этом знает?

– Естественно, Риос тоже в курсе.

Едва прозвучал гонг, как Перес бросился в атаку, пытаясь уже на первых минутах подавить своего противника. Собственно, то же самое он делал и в двух предыдущих поединках, поэтому победы одерживал уже в начале – в первом бою это случилось в третьем раунде, во втором – в четвертом. Кравчик об этом знал, поскольку внимательно следил за теми боями из зала и делал соответствующие выводы. Поэтому он сдержал первый натиск противника – сначала умело закрывая лицо и корпус, а затем, когда частота ударов усилилась, стал быстро перемещаться по рингу, не давая сопернику возможности загнать его в угол. При этом Кравчик все время держал в голове предупреждение Риоса: «Запомни, сынок: левша чаще всего проводит прямой левой или снизу в голову или в туловище». И Кравчик не давал противнику этого шанса. Так закончился первый раунд.

– А ты, оказывается, трусоват, – проходя мимо поляка, процедил сквозь зубы Перес. – Но долго ты, как заяц, не пробегаешь – я тебе это обещаю.

– Ты все делал правильно, – обмахивая своего подопечного полотенцем, похвалил Кравчика Риос. – Ты убедил Переса в том, что боишься его. А теперь возьми и ошеломи его.

И во втором раунде Кравчик изменил тактику. Как только после гонга Перес снова бросился в атаку, поляк начал движение в левую сторону, чтобы «закрутить» противника и лишить его преимущества атаки левой рукой. При этом сам Кравчик стал наносить удары левой рукой через вытянутую правую руку соперника, как учил его Риос на тренировках. Тем самым он сковал сильную руку чилийца. Тогда тот стал наносить удары правой рукой. Но поляк ожидал и этого. Он стал отбивать удары, выводя Переса из равновесия и ожидая момента, чтобы начать контратаку правой рукой. И когда в защите противника замаячила брешь, он собрался было нанести ему молниеносный хук. Но в этот момент гонг возвестил об окончании раунда.

– Этот поляк не так труслив, как кажется, – оповестил Переса его тренер – Нельсон Агеро. – Он заманивает тебя в ловушку, а сам готовит тебе мощный хук справа. Будь внимателен и не дай застать себя врасплох.

20 октября 1973 года, суббота, Москва, стадион «Динамо», матч «Динамо» (Москва) – «Торпедо» (Москва)

Игра началась с яростных атак хозяев поля, динамовцев, которые почти всей командой пошли вперед. Однако торпедовцы быстро отбили эту атаку и тут же устроили свою – с выходом Дегтерева и Смирнова против двух защитников «Динамо». Прострелив мяч между защитниками, Дегтерев вывел в прорыв своего партнера и тот, видя, что навстречу ему бежит вратарь динамовцев Пильгуй, ударил по мячу. Тот взмыл вверх, пролетел над вытянутыми руками вратаря и угодил… в перекладину. Вздох облегчения вырвался из уст динамовских болельщиков, которые явно не ожидали от команды, которая проиграла девять матчей подряд, такой прыти уже в первые минуты игры. Впрочем, уже в следующую минуту, когда динамовцы вновь пошли в атаку, многие их поклонники расценили этот опасный выпад торпедовцев, как досадную случайность. Но это был неверный вывод.

Отняв мяч у динамовского нападающего Маховикова, торпедовец Пахомов тут же отдал точный пас Юрину. А тот, в свою очередь, навесной передачей перебросил мяч на другую сторону поля – Назарову. Приняв мяч, торпедовец прошел по флангу и выдал точный пас Соловьеву, который на всех парах мчался к штрафной. В итоге ворвался он туда уже с мячом и собрался было нанести удар по воротам, как тут перед ним возник Еврюжихин и с помощью подката хотел выбить мяч в сторону. Но подкат получился «грязным» – нога динамовца сначала коснулась ноги торпедовца, а уже потом мяча. Соловьев упал на газон и судья тут же указал рукой на одиннадцатиметровую отметку. Пробивать удар вышел капитан автозаводцев Никонов – лучший пенальтист команды. Не сплоховал он и на этот раз – легко обманул Пильгуя и забил первый гол.

– Хорошенькое начало, – не скрывая своего разочарования, произнес Слащев.

– Ничего, на табло всего лишь девятая минута игры, – успокоил его Бесков. – Помнится, в позапрошлом туре торпедовцы точно также открыли счет в Тбилиси, а в итоге проиграли 2:4. Хотя надо отдать им должное – по первым минутам они производят лучшее впечатление, чем родные нам динамовцы.

– Будем надеяться, что это впечатление обманчивое, – ответил на эти слова Слащев.

20 октября 1973 года, суббота, Чили, Сантьяго, «Арена бокса»

К пятому раунду ситуация на ринге сложилась таким образом, что инициатива, которой владел с самого начала Перес, теперь перешла к его противнику. Кравчик приноровился к манере боя своего визави и теперь все чаще стал атаковать и прижимать Переса к канатам, чтобы не дать ему возможности нанести свой коронный встречный левой рукой. Но и у Кравчика достать своего противника никак не получалось, поскольку у Переса был богатый опыт боев с правшами. Вот и сегодня он знал, что его соперник большую часть ударов будет наносить выставленной вперед левой рукой, поэтому хорошо применял защиту от ее ударов. А атаки Кравчика прямым ударом левой в голову тоже не доходили до цели, так как продвижению левой вперед мешала выставленная вперед правая рука Переса Более того, в один из моментов чилиец сумел провести молниеносную атаку прямым левой и рассек Кравчику бровь над правым глазом. И тут ударил гонг.

Кровь залила глаз Кравчика и понадобилась помощь врача, чтобы остановить кровотечение. Однако врач сразу предупредил:

– Рассечение сильное, поэтому кровь надолго не остановить.

Это означало, что надо будет сделать так, чтобы в последующих раундах Перес не смог дотянуться до этого глаза, чтобы не возобновить кровотечение. Поэтому в следующем раунде Кравчик стал выставлять вперед правое плечо, стараясь прикрыть им рассеченный глаз. А удары наносил левой.

– Бей ему в глаз, бей! – кричал из-под канатов своему подопечному Нельсон Агеро.

И Перес пошел в новую атаку, пытаясь загнать поляка в угол и нанести ему серию мощных ударов. Ведь шел уже шестой раунд, а так долго против Переса еще ни один боксер не выдерживал. А этот поляк оказался самым упорным. «Надо его кончать, кончать!» – билась в мозгу у Переса одна и та же мысль и он продолжал наносить один удар за другим по голове и корпусу Кравчика. А тот, зажатый в углу, практически не отбивался и ждал, как спасения, удара гонга. И тот, наконец, прозвучал. Но разъяренный Перес даже после этого продолжал наносить удары по противнику, пока рефери, обхватив его сзади руками, не оттащил на середину ринга.

Сидевшая в первом ряду Агнешка, глядя на это избиение, закрыла лицо руками, а из ее глаз брызнули слезы. «Будь проклят этот бокс!» – билась в ее сознание единственная мысль, которую она всегда боялась произнести вслух при своем возлюбленном.

20 октября 1973 года, суббота, Москва, стадион «Динамо», матч «Динамо» (Москва) – «Торпедо» (Москва)

– Да, вот что значит потерять такого центрфорварда, как Кожемякин, – посетовал Слащев, глядя на то, как у динамовцев в очередной раз не получается ничего путного в атаке.

Действительно, это был первый матч динамовцев без их главного бомбардира и организатора атак. Поэтому в его отсутствие атаки динамовцев стали какими-то сумбурными. Однако ближе к концу первого тайма подопечные Гавриила Качалина, кажется, нащупали свою игру и перехватили инициативу. И с этого момента их атаки на ворота «Торпедо» стали следовать одна за другой. Но автозаводцы защищались самоотверженно, всей командой. А динамовцы наращивали темп атак, стараясь действовать двумя флангами, а центр подключали в редких случаях. И вот одна из их фланговых атак привела-таки к голу. Навесной мяч был подан с левой кромки поля прямо в штрафную площадь автозаводцев. К мячу бросились сразу несколько игроков, но самым расторопным оказался динамовец Якубик. И он с ходу, без подготовки, «зарядил» по мячу с такой силой, что тот пролетел мимо торпедовского вратаря Банникова и влетел в ворота, 1:1. И это случилось всего лишь за минуту до конца первого тайма. Мяч из разряда «в раздевалку».

Когда судья свистком возвестил об окончании первой половины игры, многие зрители поднялись со своих мест и отправились в подтрибунные помещения – размять ноги и перекусить в буфете. Сделал это и «Зольский», который весь первый тайм просидел на трибуне и ни с кем из соседей по трибуне в контакт не входил. Теперь он решил покинуть свое место, чтобы дать возможность тому человеку, который должен был с ним встретиться, возможность это сделать. Быстрого разоблачения лже-Зольский не боялся. Гример хорошо постарался и по сути «вылепил» копию покойного Леонида Карповича. Единственной загвоздкой мог стать голос, но лже-Зольский собирался сослаться на мнимую хрипоту, для чего он специально повязал на шею легкий шарфик. Впрочем, на этом матче знакомых Зольского не оказалось, а те, что были – вроде Бескова – предпочли к чиновнику не подходить.

«Зольский» вышел под трибуну и, миновав коридор, вскоре оказался на улице, где уже находились десятки людей, устроивших здесь себе перекур. «Зольский» тоже достал сигарету. Но пока он курил, никто к нему так и не подошел. А там и перерыв закончился, и зрители потянулись обратно на трибуны.

20 октября 1973 года, суббота, Чили, Сантьяго, «Арена бокса»

Гонг объявил о начале восьмого раунда – того самого, в котором Кравчик, по задумке его товарищей-«миристов», должен был «лечь» под Переса. «Лечь» эффектно, на глазах не только у многотысячной (или многомиллионной, включая телезрителей) публики, но, главное, перед взором самого Пиночета. Продержавшись в бою с Пересом столь долго, Кравчик мог со спокойной совестью проиграть, поскольку главное он уже совершил – стал героем в глазах большинства чилийцев. Значит, на родину он мог возвращаться в ореоле не проигравшего, а победителя. И Кравчик, наверное, так бы и сделал, как он обещал Райнери, если бы не Перес. Когда в начале восьмого раунда они, упав на плечи друг другу, переводили дух перед новой атакой, чилиец злорадно шепнул на ухо Кравчику:

– Имей в виду, если ты не ляжешь под меня, то каудильо грохнет тебя так же, как коммунисты когда-то грохнули твоего треклятого папашу.

Не надо было Пересу говорить такое. От этих слов внутри Кравчика поднялась такая лютая волна ненависти, что он уже не мог себя контролировать. Этот пиночетовский выкормыш позволил себе оскорбить его отца, польского офицера, сложившего голову в лагере смерти. Эти слова нельзя было оставить без наказания. И Кравчик, огласив зал мощным ревом, ринулся на обидчика. Он буквально обрушил на него шквал ударов, от которых Перес был вынужден спасаться, отступая к канатам.

– Что он творит? – сидя у телевизора, удивленно вопрошал Молина.

Но Райнери не знал, что ему ответить – он сам не понимал, что происходит на ринге. А Кравчик, позабыв о какой-либо защите, продолжал наносить удары по Пересу, причем, как в лицо, так и в корпус. Понимая, что из угла ему не выбраться, не придумав какую-то хитрость, чилиец решил нанести удар, но не в лицо, а ниже пояса. И когда он это сделал, Кравчик, наконец, остановился – он согнулся в три погибели и, хватаясь за канат, упал на колени.

– Это запрещенный удар! – закричал судье Риос. – Снимите с него очко!

Но судья, взглянув наверх – туда, где сидел Пиночет со свитой – развел руками: дескать, все нормально, надо подниматься. Тогда Риос бросился к столику, где сидело жюри.

– Это удар ниже пояса, надо снять с Переса очко.

Но председатель жюри даже не повернул головы в его сторону. Стало понятно, что апеллировать по таким «пустякам» к судьям бессмысленно.

– Судью на мыло! – закричал со своего место Валентин Гранаткин, который был не меньше Риоса возмущен тем, как вело себя судейское жюри.

Тем временем Кравчик, отдышавшись, снова поднялся на ноги и бой возобновился. И тут уже Перес решил действовать на опережение. Понимая, что после его удара противник вряд ли до конца оправился, он стал загонять его в угол ринга. И когда добился этого, стал наносить прицельные удары в голову. И в один из моментов, когда поляк потерял счет ударам, Перес нанес свой коронный хук левой в висок. И в следующее мгновение ноги Кравчика оторвались от пола и он отлетел в сторону. И, упав на пол, отключился. Судья начал отсчет: один, два…

Пока поляк лежал в отключке, ему привиделась страшная картина. Чья-то рука поднесла пистолет к затылку какого-то мужчины в форме польского офицера, стоявшего у глубокого рва. Раздался выстрел и безжизненное тело человека с простреленной головой упало в ров, наполненный другими телами убитых людей. Кравчик разглядел лицо, секунду назад убитого мужчины, и узнал в нем того, кто был изображен на маленькой фотографии с его медальона – это был никто иной, как его отец. А рука с пистолетом уже целилась в затылок другому обреченному. И на этой руке была нашивка офицера… германского вермахта. «Почему германского – ведь моего отца расстреляли советские коммунисты?!» – пронзил сознание Кравчика внезапный вопрос и он… очнулся.

– Семь, восемь… – услышал он над своим ухом голос рефери, который продолжал вести отсчет его нокаута.

На цифре «девять» Кравчик поднялся на ноги и, тряхнув головой, показал судье, что готов продолжать бой. И зал, увидев это, издал такой мощный рев, что задрожали стены.

– А этот поляк чертовски живуч! – процедил сквозь зубы Пиночет, который уже хотел было подняться со своего места и устроить овацию по адресу своего любимчика.

Но пришлось с этим повременить, поскольку поляк бросился в бой с таким энтузиазмом, будто за его плечами не было тяжелых восьми раундов. У него как будто открылось второе дыхание. На самом деле в бой его гнал погибший отец, окровавленное лицо которого он несколько секунд назад видел в момент своей отключки. Отец смотрел на него с того света и поэтому сын не имел права проиграть, да еще пиночетовскому прихвостню.

– Что он делает, он же все дело погубит? – схватился за голову Молина, вскочив со своего стула. – Надо его остановить!

– Его уже ничем не остановишь, – ответил ему Райнери, который, кажется, догадался, что именно шепнул чилиец на ухо Кравчику.

Этот эпизод зафиксировала телекамера, но мало кто придал ему значение. А оказалось, что именно он круто изменил ход всего поединка.

Кравчик понимал, что времени у него остается немного – скоро ударит гонг, после чего его противник получит возможность прийти в себя. Поэтому надо было добить его именно в этом раунде. Вот почему поляк вложил всю свою ненависть в удары, которые сыпались на чилийца один за другим. Но поскольку Перес продолжал прикрывать голову, эти удары не могли сбить его с ног. И тогда Кравчик применил прием, который долго отрабатывал на тренировках. Нанеся противнику несколько мощных ударов в корпус, он заставил его буквально на секунду открыть голову. После чего провел «скачковый удар» – сделал скачок правой ногой вперед и нанес правой боковой удар точно в незащищенную голову. Удар получился настолько сильным и внезапным, что Перес, как подкошенный, рухнул на ринг. В зале после этого наступила гробовая тишина, а судья начал отсчет. Причем делал он это гораздо медленнее, чем в случае с Кравчиком, поскольку хотел, чтобы любимчик Пиночета поднялся и продолжил бой. Но тот лежал пластом и не шевелился. И как ни старался судья оттянуть время, ему все равно пришлось досчитать до десяти и признать победу Кравчика. И когда это произошло, буквально весь зал взорвался от восторга. И только свита во главе с Пиночетом не участвовала в этом действе – молча поднявшись со своих мест, она покинула зал через специальную дверь на верхнем ярусе «Арены бокса».

20 октября 1973 года, суббота, Москва, стадион «Динамо», матч «Динамо» (Москва) – «Торпедо» (Москва)

Второй тайм прошел в равной борьбе и каждая команда имела немало возможностей выйти вперед. Но прекрасно действовали в «рамках» оба вратаря – Пильгуй и Банников. А в конце игры торпедовцы решили играть ва-банк – выпустили на поле вместо защитника Краснова нападающего Фетисова. Автозаводцам дозарезу нужен был гол, чтобы остаться в высшей лиге. Игрался бы этот матч на Кавказе, там бы давно обе команды сумели договориться друг с другом, кому из них очки нужнее. Но среди московских команд были свои отношения – принципиальные, часто непримиримые. Поэтому «рубка» шла по-настоящему.

Глядя на торпедовцев, замены провели и динамовцы. Но там не стали менять защитника на нападающего, а произвели равноценную замену – Еврюжихина сменил Гершкович, чтобы оживить фланговые атаки, которые в концовке игры стали выдыхаться. Однако, как ни старались обе команды забить гол, счет так и остался ничейным – 1:1. А это означало, что впереди зрителей ждет серия пенальти – весьма захватывающее зрелище.

Первыми били динамовцы – это сделал Долматов. Но вратарь Банников угадал направление удара и схватил мяч, что называется, намертво. Затем к мячу подошел торпедовец Янец. Разбег, удар – и динамовцев спасает штанга. Весьма интригующее начало! Следом бьет динамовец Петрушин. И снова Банников угадал, куда будет нанесен удар. Только в этот раз он не смог поймать мяч в руки, а отбил его кулаками в поле. Счет на табло ничейный – 0:0. Но продержался он недолго. Следующим пенальтистом был капитан автозаводцев Никонов. Тот самый, что на 9-й минуте уже забил один пенальти, но с игры. Не промахнулся он и в этот раз, снова обманув Пильгуя. Счет стал но в пользу «Торпедо».

А тем временем к одиннадцатиметровой отметке подошел Якубик – не менее прекрасный пенальтист. Удар – и мяч оказался в сетке, 1:1. В ворота снова становится динамовский голкипер Пильгуй. Он понимает, что на фоне своего визави Банникова он смотрится бледно – если тот уже отбил два пенальти, то у Пильгуя пока ни одного отбитого штрафного. Короче, надо собраться. В итоге вратарь «Динамо» тоже совершает чудо – отбивает-таки удар Юрина. А вышедший следом динамовец Маховиков выводит свою команду вперед – 2:1. Но Фетисов восстанавливает равновесие, хотя и ненадолго – Басалаев снова уводит «Динамо» в отрыв.

– Слушай, Костя, ты с собой таблетки не взял – у меня сейчас сердце прихватит? – обратился к Бескову его сосед по лавке Слащев.

– А я тебя предупреждал – смотри футбол дома, там все под рукой, – ответил Бесков, не поворачивая головы к приятелю.

Торпедовец Соловьев снова делает счет ничейным – 3:3. Но динамовец Комаров опять выводит «Динамо» вперед – 4:3. Но Бутурлакин вновь счет сравнивает. Вот это интрига! А до конца серии остается еще несколько ударов. К мячу подходит динамовский защитник Никулин. Долго устанавливает мяч и далеко разбегается. Удар – Банников снова на высоте, причем уже в третий раз. Теперь очередь за Пильгуем. Но его помощь не понадобилась – торпедовец Даниленко так переволновался, что запустил мяч мимо ворот. Счет по-прежнему ничейный – 4:4.

Остались последние, решающие удары. К мячу выходит свеженький Гершкович, который вошел в игру в конце матча. Бить пенальти он умеет, хотя нельзя сказать, что является ассом в этом деле – есть и позабивнее в «Динамо» игроки. Гершкович бьет и… Банников отражает четвертый штрафной. Вот это ловкость! Теперь все взгляды устремлены на торпедовского нападающего Дегтярева. Анатолию 24 года, в этом сезоне он сыграл почти 30 матчей и забил пять голов. Третий результат после Юрия Смирнова (8 голов) и Вадима Никонова (7 голов). Но этот гол может стать для Дегтярева одним из главных – ведь он решающий! И футболист его забил, добыв для своей команды победу, а с нею и нужное очко.

20 октября 1973 года, суббота, Чили, Сантьяго, «Арена бокса»

Почти час Кравчик отвечал в раздевалке на вопросы журналистов, после чего его тренер, Риос, стал выдворять газетчиков в коридор.

– Моему парню надо отдохнуть, – объяснил смысл своих действий тренер.

Обессиленный боксер упал в кресло и, взяв со стола жестяную банку с пивом, с шумом ее откупорил. И в этот самый миг в коридоре послышался громкий топот десятков ног. Это были солдаты. Ловко действуя карабинами, они оттеснили журналистов, все еще толпившихся в коридоре, к стене и образовали живой коридор. По нему прошествовал офицер, который рывком открыл дверь раздевалки и, войдя внутрь, приказал:

– Кравчик, встать – ты арестован!

– В чем дело? По какому праву? – попытался было вступиться за своего ученика Риос.

Но офицер достал из кобуры пистолет и, направив его в сторону тренера, предупредил:

– Еще одно слово и вы больше не жилец. Закройте свой рот и молчите. А ты, Кравчик, шагом марш из раздевалки.

Понимая, что любое промедление может стоит жизни не ему, а Риосу, боксер поднялся со своего места и направился к выходу из раздевалки. Следом за ним шел офицер. И когда они вышли в коридор, военный остановился перед газетчиками и произнес:

– Сеньоры журналисты, советую вам хорошенько подумать, о чем вы будете писать завтра в своих газетах. Если кто-то не понял, то я поясню: с нами лучше не шутить.

После этого офицер ткнул дулом пистолета в спину Кравчику и заставил его продолжить движение под конвоем десятка солдат.

21 октября 1973 года, воскресенье, Киев, Федерация футбола Украины

– Вы прекратите мне здесь панику разводить! – меряя кабинет шагами и грозно сверкая очами, чуть ли не рычал Лев Щепко на своего зама Адама Добрых. – Мы отстаем от Еревана всего лишь на одно очко, а впереди у нас еще два тура.

– Но у «Арарата» шансы предпочтительнее, – возражал своему начальнику Добрых. – Они играют с ЦСКА и «Зенитом», которым очки не нужны.

– Но с армейцами у них матч на выезде!

– Да хоть где – повторяю, очки этим командам без надобности. А во-вторых, они все сделают, чтобы нам насолить.

– Но у «Зенита» тренер Герман Зонин – он ворошиловградский. Неужели не поможет?

– Именно, что палец о палец не ударит после того, что произошло с его «Зарей», благодаря прокурорской проверке из Киева. Да он с радостью нам подножку подставит.

– А ЦСКА?

– После истории с Пустовилом туда лучше не соваться – там сам Гречко руку на пульсе держит. Поэтому, если с нами они бились, то с Ереваном будут играть в поддавки.

– А у нас какие игры остались?

– С «Кайратом» в Алма-Ате и с «Пахтакором» в Ташкенте. Причем, если с узбеками еще можно решить вопрос полюбовно, то с алма-атинцами исключено – там тренером сам Артем Фальян.

Напоминать лишний раз, кто это такой Щепко было не надо. Фальян был армянином и в конце 40-х играл за ереванский «Спартак» (будущий «Арарат»). А в 1965 году сам возглавил «Арарат» и вывел его в высшую лигу. Именно Фальян заложил фундамент сегодняшних побед этого клуба, совершив революцию в армянском футболе. До него в «Арарате» выступали возрастные футболисты, причем многие больше красовались, чем играли. А Фальян их всех уволил (включая самого Сако Овивяна – кумира всей Армении), набрав вместо них более молодых и амбициозных игроков. Тех самых, что теперь вели «Арарат» к золотым медалям. Это были: Абрамян, Казарян, Бондаренко, Андреасян, Иштоян, Заназанян, Месропян. Поэтому Фальян, тренируя «Кайрат», спал и видел, чтобы армянская команда стала чемпионом. Может, поэтому в этом сезоне его «Кайрат» дважды проиграл «Арарату» с крупным счетом: 0:4 и 1:4.

– Но я слышал, что в Москве есть люди, кто не хочет, чтобы армяне стали чемпионами, – продолжал хвататься за соломинку Щепко. – После случая с Лениным это возможно.

– Есть такой слушок, но все равно вилами по воде писано. К тому же в той же Москве есть люди, кто ставит на армян – значит, ситуация непредсказуемая.

– Надо попытаться судей «зарядить». Это возможно?

– В каких матчах – с нами или с армянами?

– А хер их знает с кем! – в сердцах взмахнул руками Щепко. – От меня в ЦК требуют взять «золото» взамен проигранного Кубка, а как его возьмешь, если кругом одни засады? Им там наверху хорошо – отдал приказ и в ус не дуй, ожидая исполнения. А тут голову сломать можно, прикидывая варианты. Кстати, может, на Земченко в Москве выйти? Он как раз и может с судьями помочь.

– Что могут решить судьи, если ЦСКА и «Зенит» захотят сами «Арарату» проиграть? Что, сами судьи будут голы армянам забивать?

– Я тебя, гаденыш, уволю! – в отчаянии чуть ли не закричал на своего зама Щепко. – Ты мне помогать должен, а ты, наоборот, гробишь.

– Я вам реальную ситуацию объясняю, а не прожекты рисую. Как говорится, лучше горькая правда… И все это происходит потому, что календарь был сверстан так, что в последних турах армяне играют у себя дома трижды, а мы всего один раз. Вот этих очков нам теперь и не хватает.

– Значит, надо сделать так, чтобы в следующем году мы последние матчи проводили дома. Но речь-то пока идет о нынешнем чемпионате! Выходит, плакало по нам «золото» и в этом году – ничего сделать нельзя?

Добрых ответил не сразу. Постукивая карандашом по столу, он какое-то время молчал, после чего поднял глаза на своего начальника:

– Единственный шанс – снова на ЦСКА выходить. Только они могут в среду хотя бы очко у Еревана отнять. Тогда у нас с ними может быть равное количество очков и, учитывая, что у нас с ними обмен произошел – они нас обыграли, и мы их тоже, причем с одинаковым счетом 3:1 – то нам светит дополнительный, «золотой» матч. Там все и решится.

– Вот видишь, гад ты такой, есть же выход, – ухватился за предложение своего зама Щепко. – А кто на ЦСКА выходить будет?

– Вы же сами Земченко вспомнили – вот его и надо попросить.

– А, может, лучше Зольского, а тот, в свою очередь, и Земченко возьмет в оборот? – предложил Щепко.

– Хорошо, попробуем, – согласился Добрых. – Но на вас ссылаться можно?

– Естественно! А если что не так пойдет, так вообще выводи лично на меня, – подвел итог этому разговору Щепко.

21 октября 1973 года, воскресенье, Подмосковье, дача Юрия Андропова

Шеф КГБ принимал у себя Марата Изюмова, который докладывал ему о результатах операции «Двойник», проведенной вчера на стадионе «Динамо». Увы, результат у нее был неутешительный – Банкир так и не объявился.

– Может, вы плохо подготовили двойника и его разоблачили? – предположил Андропов, медленно прохаживаясь по своему кабинету от своего стола к окну и обратно.

– Учитывая, что времени у нас было не так много, это вполне возможно, – согласился с шефом Изюмов, сидевший на стуле у стола. – Хотя близко к нему никто не подходил, а издали он вполне был похож на Зольского. Даже Константин Бесков, заметив его с трибуны, помахал ему рукой.

– Но факт остается фактом – Банкир с ним не встретился. Может, его там и не было?

– Кто знает? – пожал плечами Изюмов.

– Вы должны знать, Марат Игнатьевич, – и Андропов остановился посреди кабинета. – Наши люди съемку на стадионе вели? Значит, надо тщательно ее изучить и попытаться понять, кто терся рядом с «Зольским», когда он сидел на трибуне и выходил в перерыве на улицу. Вы это сделали?

– Я успел просмотреть эти записи лишь мельком, но после нашей встречи возьмусь за них более основательно.

– Да уж вы постарайтесь – это, видимо, единственный шанс, который может привести нас к Банкиру.

– Может, он объявится на похоронах Зольского? – предположил Изюмов.

Официальный некролог, сообщавший о том, что заместитель начальника Управления футбола Леонид Зольский скоропостижно скончался, был уже подготовлен и должен был появиться в газете «Советский спорт» в ближайший вторник.

– А вот это вряд ли, – покачал головой Андропов. – Если он раскусил нас на стадионе, то на кладбище тем более не объявится. Хотя прислать кого-то вместо себя вполне может. Так что съемку всех присутствующих на похоронах вы тоже проведите.

22 октября 1973 года, понедельник, Москва, Старая площадь, ЦК КПСС и Скатертный переулок, Спорткомитет СССР

Отправляясь на прием к главному партийному идеологу Михаилу Суслову, председатель Спорткомитета Сергей Павлов был в прекрасном расположении духа. Кажется, он нашел, каким веским аргументом ему стоит прикрыться, чтобы не участвовать в деле срыва чемпионства ереванского «Арарата». И дело было вовсе не в том, что Павлов так уж сильно благоволил к этой команде – нет. Ему просто не хотелось участвовать в акции, которая вполне могла провалиться, после чего все шишки посыпались бы на его голову. Поэтому все эти дни он тщетно ломал голову над тем, как ему откреститься от этого задания, как вдруг в субботу произошло чудо – он открыл газету «Правда», а там… И вот сегодня, прихватив этот номер газеты, Павлов позвонил Суслову и напросился на прием в радостном предвкушении, что его миссия увенчается успехом.

Пожав главному идеологу руку, Павлов уселся на стул и, положив перед собой газету, задал главному идеологу вопрос, который его обескуражил:

– Вы субботнюю «Правду» читали, Михаил Андреевич?

По тому, как поглядел на него Суслов, гость понял, что попал в точку – этого номера идеолог еще не читал. Но, стараясь сохранить на лице безмятежное выражение, Суслов спросил:

– А в чем дело, Сергей Павлович – что такого важного написали в главном органе нашей партии, что я мог пропустить?

Вместо ответа Павлов придвинул идеологу газету, где на первой странице красным карандашом им была специально обведена нужная заметка. Она была короткой, всего лишь в несколько строчек. Суть ее заключалась в том, что в Конгрессе США началось рассмотрение резолюции, касающейся геноцида армян в 1915 году. Комитет по иностранным делам Палаты представителей предлагал признать этот геноцид на законодательном уровне и объявить 24 апреля днем памяти граждан США армянского происхождения, которые стали жертвами геноцида 1915 года.

Прочитав заметку, Суслов из-под очков посмотрел на Павлова и спросил:

– Ну, и что?

– Как что – это же в корне меняет наши позиции по чемпионству «Арарата», – удивился Павлов. – Представьте себе, что Конгресс принимает свое решение, а мы ставим палки в колеса армянской команде, лишая ее заслуженной победы. Это же камень в наш огород. Гораздо полезнее будет сделать противоположное: не мешать «Арарату» стать чемпионом. Таким образом мы докажем всему миру, что идем гораздо дальше США в этом вопросе. У нас чемпионом страны становится команда из Армении, что лишний раз доказывает – эта республика у нас на подъеме во всех сферах жизни, в том числе и в спорте, и советские армяне живут гораздо лучше, чем их соплеменники за рубежом.

– Но ведь это вилами по воде писано – прохождение резолюции о геноциде в Конгрессе? – продолжал сомневаться Суслов.

– А представьте себе, если не вилами – кто окажется в луже? Если Конгресс примет этот документ, то мы проиграем по всем статьям, хотя до этого имели шанс опередить американцев. К тому же мы с вами, Михаил Андреевич, искушенные в политике люди. Если именно сейчас армянская диаспора в США протолкнула в Конгрессе эту резолюцию, значит, все это неспроста – за этим что-то стоит. Американцы перекидывают мостик, чтобы иметь выходы на все армянские диаспоры во всем мире и нам надо не отмахиваться от этого факта, а попытаться найти этому адекватный ответ, чтобы тоже заработать на этом хорошие дивиденды.

Последние слова произвели на Суслова благотворное впечатление. Он прикинул, какую пользу может извлечь из сложившейся ситуации, руководимый им идеологический аппарат. Победа армянской команды в регулярном чемпионате СССР могла дать советским идеологам весомый козырь в споре с западными идеологами, которые наверняка возьмут на вооружение резолюцию о геноциде армян. Здесь Павлов был полностью прав. Но признавать это в открытую Суслову не хотелось. Поэтому он зашел издалека:

– А ведь я с самого начала понял, что вы не горите желанием выполнять мое поручение. И только искали повода, как бы от него откреститься.

– Ну какое это имеет значение теперь, Михаил Андреевич? – спросил Павлов, по губам которого пробежала еле уловимая усмешка. – Главное, что мы решим сейчас?

– Что решим – согласимся с газетой «Правда» и вашими аргументами, – ответил Суслов. – Идите и отыграйте назад ваши указания по поводу невозможности чемпионства «Арарата», если вы уже успели их отдать. Или все-таки не успели?

И тут Павлов вспомнил, что он еще в субботу, после победы «Арарата» над минским «Динамо», дал указание начальнику Управлению футбола Леонарду Земченко отбирать судей, которые должны были судить следующие матче ереванцев. Поэтому он наскоро простился с Сусловым, вернулся в Спорткомитет и вызвал к себе Земченко.

– Леонард Аркадьевич, вы судей уже отобрали? – спросил Павлов, едва начальник управления переступил порог его кабинета.

– Естественно – все выходные на это угробил, – не скрывая удовлетворения ответил начальник управления.

– Значит, зря угробили – оставляем прежних арбитров, – сообщил Павлов.

– Почему? – искренне удивился Земченко.

– Наверху резко изменилось отношение к чемпионству «Арарата» – там решили, что он должен им стать, поскольку в дело вмешалась внешняя политика.

«Вот и слава богу!» – удовлетворенно подумал про себя Земченко. Буквально два часа назад он имел телефонный разговор с заместителем председателя Федерации футбола Украины Адамом Добрых, который попросил его помочь киевлянам – отнять хотя бы очко у «Арарата». Земченко объяснил ему, что это дело нереальное – два следующих матча ереванцы играют с командами, которые лягут под них с превеликим удовольствием, лишь бы насолить Киеву. Но Добрых напирал на давление своего ЦК и слезно молил не оставить его просьбу без внимания.

– Там в ЦСКА вторым тренером работает человек, который наш киевский СКА возглавлял, – вещал Добрых. – Попробуй на него выйти, вдруг что-то выгорит.

В итоге Земченко уступил. Но теперь, после вызова к Павлову, он мог со спокойной душой телеграфировать Добрых, что сделать ничего не может – вмешалась не просто большая, а международная политика, а с нею, брат, уже не поспоришь.

22 октября 1973 года, понедельник, Ташкент, кафе на крыше гостиницы «Ташкент»

Вот уже четыре дня Ашот Гюзалян жил в Ташкенте, в доме своего дяди Артака на улице Шота Руставели. Друзей у него здесь не было, поэтому дядя отрядил присматривать за племянником свою старшую дочь Наири, которая была студенткой журфака ТашГУ и специально взяла на одну неделю академический отпуск, чтобы показать Ашоту город. Днем они гуляли по Ташкенту, а вечерами сидели где-нибудь в кафе, вроде «Ветерка» на крыше ЦУМа или «Ташкента», опять же на крыше, но уже одноименной гостиницы, в компании однокурсников Наири. Компания подобралась веселая, но Ашоту она быстро наскучила, поскольку все разговоры ее участников были посвящены журналистике и международной политике, в то время как его интересовал исключительно футбол. А среди друзей Наири даже не было ни одного не только болельщика «Арарата», но даже местного «Пахтакора». Короче, Ашот откровенно скучал, хотя вида старался не показывать – когда надо встревал в разговор, но чаще всего помалкивал, черпая ложечкой мороженое из металлической вазочки. Но в этот воскресный день все в одночасье изменилось и судьба подарила Ашоту встречу, о которой он мечтал все эти дни своего пребывания в Ташкенте.

В разгар очередного малоинтересного для Ашота диспута он поднялся со своего места и отправился в туалет. А когда вышел в коридор, то нос к носу столкнулся с парнем славянской внешности примерно одного с ним возраста.

– Слышь, зема, у тебя шариковой ручки не найдется, а то у моей паста кончилась? – спросил парень у Ашота и в доказательство предъявил свою опорожненную ручку.

– А тебе зачем? – поинтересовался Ашот.

– Турнирную таблицу хочу составить, – и парень показал собеседнику календарь-ежегодник текущего первенства по футболу.

– Подожди меня здесь, – попросил Ашот и пулей бросился к своей двоюродной сестре.

Когда он объяснил Наири, что ему нужно, та удивилась, но ручку из своей сумочки извлекла и передала ее брату. И спустя минуту Ашот вручил ручку рыжеволосому.

– Меня, кстати, Севой зовут, – протягивая руку, представился парень.

– А меня Ашот. А ты за кого болеешь?

– Мог бы и не спрашивать – за «Пахтакор», конечно, – ответил Сева и повел своего нового знакомого в фойе, где они уселись на широкий подоконник.

– А что за таблицу ты составляешь? – спросил Ашот, все еще не веря своему счастью – он, наконец-то, встретил в Ташкенте такого же фаната футбола, как и он сам.

– Хочу попытаться определить, кто какое место будет занимать после следующего тура.

– А чего тут определять – первое место будет у нашего «Арарата», – заявил Ашот. – Он в Москве с ЦСКА играет и обязательно его победит.

– Это почему еще – армейцы две недели назад самим киевлянам задницу надрали, – не согласился с этим выводом Сева.

– А потом «Заре» проиграли и вчера «Кайрату» по пенальти уступили.

– Чудило, так это они на выезде играли, а с твоим «Араратом», как и с киевлянами, дома будут встречаться. Так что вполне могут хотя бы очко, но отобрать.

– А тебе-то с этого какая радость? – с обидой в голосе спросил Ашот.

– Нет мне никакой радости – я статистику веду, а она штука беспристрастная. А вообще мне твой «Арарат» очень нравится – пусть лучше он чемпионом станет, чем Киев.

Последние слова пролились бальзамом на душу Ашоту и с этого момента он понял – этот парень может стать ему настоящим другом. И он решил ответить ему тем же:

– Твои ребята вчера тоже здорово сыграли – 5:0 «Зенит» разгромили. Я по телевизору видел.

– А я на стадионе, – расплылся в улыбке Сева. – Наш Берадорчик Абдураимов хет-трик сотворил – что ни гол, то сказка.

– А твой «Пахтакор» какое место на финише может занять? – после небольшой паузы, во время которой Сева снова что-то писал в календаре, спросил Ашот.

– Я думаю, в десятку не войдет – место 12-е или 13-е ему светит. Но главное, что из высшей лиги не вылетит. A-то ведь не успел вернуться, как снова мог бы туда загреметь.

– А у тебя любимый футболист в «Пахтакоре», как я понял, Абдураимов?

– Нет, он уже староват – тридцатник стукнул. Мне молодые больше нравятся – например, Миша Ан. А у тебя?

– Левон Иштоян. Я между прочим из-за него пострадал и теперь здесь в Ташкенте обретаюсь.

– В каком смысле пострадал? – оторвал голову от календаря Сева.

И Ашот рассказал ему историю с памятником Ленину, взяв со своего нового знакомого слово, что он никому об этом не расскажет.

– Да ты настоящий герой! – не скрывая своего восхищения, воскликнул Сева. – Хочешь я тебя на базу нашего «Пахтакора» свожу?

– А кто нас туда пустит?

– У меня там знакомый сторожем работает.

– А далеко ехать?

– Отсюда на такси за сорок минут доберемся.

Ашот на какое-то время задумался – он размышлял, стоит ли отпрашиваться у сестры или нет. В итоге пришел к выводу, что не стоит – она вряд ли согласиться с его отъездом. Поэтому он решил действовать на свой страх и риск. И спустя пять минут они уже поймали на площади такси и рванули на базу «Пахтакора» в Кибрае.

Когда они туда приехали, команда проводила двухстороннюю игру под руководством своего тренера Вячеслава Соловьева. Сторож, который впустил их на базу, оказался молодым парнем, чуть старше Севы и Ашота. Он сразу ушел к себе, а ребята остались смотреть за тренировкой.

– Здравствуй, Сева, опять пришел на наших молодцов посмотреть? – проходя мимо них, спросил мужчина в спортивном костюме.

– Угадали, Добин Иннокентьевич, – ответил Сева и наклонился к Ашоту. – Это начальник команды Шегай. Мировой мужик – с кем хочешь может договориться!

– О чем договориться? – не понял Ашот.

– Ладно, потом объясню, – отмахнулся Сева и снова обратил свой взор на поле. – Вон мой Миша Ан бегает – навесы подает на Володьку Федорова и Ваську Хадзипанагиса. Последний «Зениту» такой красивый гол заколотил в концовке матча – пальчики оближешь.

– Я смотрю, у тебя все голы «Пахтакора» медом намазаны, – улыбнулся в ответ Ашот. – Но лучший забивала у вас все равно Абдураимов – двенадцать голов уже наколотил.

– Он последний сезон играет, – сообщил Сева.

– Кто же у вас забивать будет?

– Вот они и будут: Ан, Федоров и Хадзипанагис. Им только дай развернуться – они так заиграют, что даже у тебя дух захватит.

Пробыв на базе около часа, друзья собрались в обратный путь. А довез их до «Ташкента» все тот же сторож на своем стареньком «Москвиче». Сестра Ашота, которая продолжала свое общение с однокурсниками, даже не заметила отсутствия своего брата, что было ему только на руку.

22 октября 1973 года, понедельник, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР

Марат Изюмов сидел в просмотровом зале и смотрел видеозаписи, сделанные его коллегами во время матча динамовцев с торпедовцами – те, на которых был запечатлен двойник Зольского и люди, которые мелькали рядом с ним на протяжении всего матча, а также после него и в перерыве. Отсмотрев пять видеокассет из шести, Изюмов уже насчитал три десятка подозрительных людей. Причем ни один из них в прямой контакт с двойником не входил, но мог иметь отношение к Банкиру – тот мог, приблизившись на близкое расстояние к лже-Зольскому, разглядеть в нем двойника и вовремя ретироваться. Из этого списка людей Изюмов отметил девять человек, которые вызывали у него особые подозрения и которых стоило проверить. Другое дело, было совершенно непонятно, как это сделать. Ведь эти люди никак не представлялись и единственное, что было у Изюмова – это их лица, запечатленные на пленке. Но каким образом их искать, было непонятно – не по телевизору же показывать на всю страну?

Размышляя об этом, Изюмов заправил в аппарат последнюю, шестую видеокассету, и нажал на кнопку «пуск». Пленка длилась сорок пять минут и зафиксировала людей, которые мелькали рядом с Зольским в перерыве матча – тогда, когда он вышел покурить. Подозрительных личностей набралось восемь человек, причем одна из них была женщиной. Это была красивая особа примерно 27–30 лет в модном плаще европейского покроя и со стрижкой «каре». Глядя на нее, Изюмов еще подумал: «Какого черта такая фифа делает на футболе?» Вопрос не был праздным – эта женщина оказалась чуть ли не единственной представительницей слабого пола, которая была заснята на пленку. Что понятно – на футбол приходили обычно мужчины. А эта женщина, стоя чуть поодаль от лже-Зольского, элегантно курила сигарету и периодически поглядывала в сторону двойника. Затем она выбросила сигарету в урну и направилась к лже-Зольскому, но на полдороги внезапно остановилась, после чего повернула в обратную сторону и скрылась в подтрибунном помещении. Что это был за маневр и чем он был вызван, Изюмов понять не мог, но он отложился в его голове, как подозрительный. «Может, эта дама и есть Банкир?» – мелькнула у него в голове шальная мысль. Впрочем, задержалась она у чекиста недолго. Представить себе женщину во главе подпольного футбольного тотализатора было, конечно, можно, но уж больно фантастично это выглядело. Но эта дама тоже нуждалась в проверке, хотя как это сделать было непонятно. «Может, она входила в круг знакомых Зольского? – размышлял чекист, затягиваясь сигаретой. – Но по данным нашей «наружки» таких женщин в окружении Леонида Карпыча зафиксировано не было. Впрочем, наши «топтуны» вели его не слишком долго и, вполне вероятно, эта дама может быть из более далекого прошлого».

И тут Изюмова внезапно осенило. Он вспомнил, что до КГБ Зольского «пасли» сотрудники столичного ГУВД из 4-го оперативно-поискового отдела. «Может, у них что-то есть на эту даму? Да и на других людей с этих видеопленок?» Подумав об этом, Изюмов вдавил в пепельницу недокуренную сигарету и отправился к «технарям», чтобы они распечатали ему фотографии людей, которых он отметил во время просмотра, как подозрительных.

Спустя несколько часов Изюмов имел на руках фотографии всех нужных ему людей, в том числе и дамы с прической под «каре». Сложив их в кожаную папку, чекист отправился на Петровку, 38, к «топтунам» из 4-го отдела, которых он два часа назад заранее предупредил о своем приезде.

Никого из запечатленных на фотографиях людей «топтуны» не опознали. Вернее, почти не опознали. Когда Изюмов выложил на стол последнюю фотографию – ту, где была запечатлена дама с прической «под каре», один из «топтунов» воскликнул:

– Так это же любовница Зольского – Лара.

– А если поточнее, – попросил опознавателя Изюмов.

– Лариса Евгеньевна Кружкова, проживает на Чистых прудах по адресу: Большой Козловский переулок, дом 8. Работает на дому портнихой – шьет под заказ.

Этой информации Изюмову было достаточно, поскольку возможности его ведомства позволяли собрать куда более подробные данные на эту особу. Которая на стадионе явно разоблачила двойника, поэтому и не решилась к нему подойти. Однако такое ее поведение выглядело более чем странно, учитывая те отношения, что связывали ее с Зольским. Впрочем, гадать на кофейной гуще Изюмов не хотел, поэтому решил запастись терпением и начать проверку этой интересной дамы.

25 октября 1973 года, четверг, Чили, Сантьяго, резиденция Аугусто Пиночета

– Итак, все идет по плану, – произнес Пиночет, положив руку на газету «Эль Меркурио», лежавшую у него на столе. – По нашему заданию газетчики собирают петиции с целью освобождения Анджея Кравчика из наших застенков. Вот только сегодня с подобным призывом к нам обратилась Ассоциация поляков в Чили. Но мне кажется, надо еще подержать этого поляка у нас. Как вы считаете, полковник?

Вопрос адресовался шефу СИФА полковнику Эдгару Себальосу Хонесу, сидевшему напротив каудильо.

– Я полагаю, что время уже подошло – надо отпускать Кравчика и высылать его из страны, – ответил полковник. – По нашим сведениям, польские власти собираются обратиться в ООН с требованием вмешаться в эту ситуацию. Зачем нам трения с ООН – лучше упредить их негативную реакцию высылкой Кравчика. Вот и выступление Ассоциации поляков случилось как нельзя вовремя.

– А «миристы» не догадаются, что мы затеяли игру на их поле? – поинтересовался Пиночет.

– Вряд ли, учитывая ту волну поддержки, что поднялась в стране в связи с арестом этого поляка. Мы все правильно рассчитали – наши действия выглядят вполне правдоподобно. Сначала мы арестовали Кравчика за его дерзкое поведение на ринге в бою с вашим любимчиком, а теперь вынуждены его отпустить под давлением, как чилийской, так и мировой общественности. Тем самым мы убиваем сразу двух зайцев: во-первых, помогаем «миристам» заслать в логово коммунистов своего агента, который собирается убить Брежнева, а во-вторых – демонстрируем всему миру свою гуманность. А то ведь иначе, чем кровавой хунтой, коммунисты нас не называют. Вот и на своем конгрессе, который открывается сегодня в Москве, наверняка будут об этом трещать со всех трибун.

Полковник имел в виду Всемирный конгресс мира, где главной темой должна была стать ситуация в Чили.

– Ну что же, утрем нос красным, – согласился с полковником каудильо и первым поднялся со своего места, показывая, что аудиенция закончена.

25 октября 1973 года, четверг, Ташкент, улицы города

Когда дядя Ашота узнал, что его ереванский племянник нашел себе в Ташкенте приятеля, он обрадовался. Ведь снималась повседневная забота о госте не только с него, человека работающего, но и с его дочери Наири, отпуск которой в институте к тому времени тоже истек. Поэтому, когда дядя лично познакомился с Севой и нашел его вполне себе положительным молодым человеком, он с легкостью разрешил Ашоту проводить время со своим новым знакомым. Единственное, что поначалу насторожило Артака, так это то, что Сева нигде не учился. Но тот объяснил это просто: мол, собираюсь в армию скоро уходить, поэтому хочу погулять перед призывом. Дядю это объяснение удовлетворило – он вспомнил себя перед армией, когда он точно так же три последних месяца перед призывом бил баклуши.

Сева часам к одиннадцати утра приезжал к Ашоту, забирал его и показывал ему Ташкент. Они ездили на Комсомольское озеро, гуляли по «Бродвею», улице Карла Маркса, сидели в кафе «Дружба» в сквере Революции, благо деньги у Севы водились, пару раз снова съездили на базу «Пахтакора» в Кибрай, где команда готовилась к очередному матчу – с ворошиловградской «Зарей», причем у себя дома. Именно во время последней поездки в Кибрай Сева внезапно и сделал своему приятелю неожиданное предложение:

– А хочешь мы с тобой съездим в Алма-Ату, где «Кайрат» будет принимать киевлян?

– Подожди, но в этот же день твой «Пахтакор» играет с «Зарей»? – удивился Ашот.

– Этот матч проходной и для наших ребят ничего не решает, – отмахнулся Сева. – В высшей лиге они остаются, поэтому с легкостью могут проиграть «Заре», поскольку та лелеет мечту войти в пятерку сильнейших. А вот матч в Алма-Ате будет на загляденье, и ты сам это понимаешь. Ведь киевляне рвутся к золотым медалям, а «Кайрат» возглавляет твоей земляк и бывший тренер «Арарата» Фальян. Представляешь, как он настроит своих игроков на эту игру? Вот какой матч надо видеть воочию, а не те поддавки, которые будут играться здесь.

– А как мы попадем в Алма-Ату – поездом? – поинтересовался Ашот.

– Зачем нам трястись в общем купе, если я могу раздобыть машину у своего приятеля и мы сгоняем на матч с ветерком. Туда ехать-то всего четырнадцать часов. Ты машину водишь?

– Конечно – у моего отца новый «Жигуленок», он меня и научил, – не без гордости произнес Ашот.

– Вот и отлично – сможем подменять друг друга за рулем. Представляешь, какая это будет поездочка?

Ашот представил – действительно, выглядело это заманчиво. И главное – он был согласен с другом, что матч в Алма-Ате был одним из лучших в наступающем туре.

– Тогда действуем так, – объявил Сева. – Послезавтра во второй половине дня я заезжаю за тобой на машине и мы едем к казахам. Только уговор: дяде своему ты про эту поездку не говори – он может тебя не отпустить. Скажем, что эту ночь ты переночуешь у меня дома. Думаю, против этого он возражать не будет? А пока пойдем в кино – в «Молодой гвардии» показывают «Анатомию любви». Что-то много шума вокруг этого фильма, надо самим посмотреть. Ты про любовь кино любишь?

– Мне больше приключения нравятся, – честно ответил Ашот.

– Приключения тебе послезавтра будут.

– В каком смысле? – не понял Ашот.

– Я имею в виду игру алма-атинцев с киевлянами. А что касается кино, то в «Молодой гвардии» вторым фильмом идет французская картина «Преступление во имя порядка». Вроде, про тамошнюю коррупцию. Хотя я бы с удовольствием посмотрел про нашу. Но про нее никто пока кино не снимает.

И Сева от души рассмеялся, чрезвычайно довольный своей шуткой.

26 октября 1973 года, пятница, Москва, площадь Дзержинского, КГБ СССР, кабинет Юрия Андропова

Марат Изюмов докладывал шефу КГБ предварительные выводы о личности любовницы Зольского Ларисы Кружковой:

– По нашим сведениям, эта женщина состояла в близких отношениях с покойным приблизительно с весны прошлого года. Они познакомились во время выставки «Международный спорт» в Сокольниках, где Зольский был в качестве официального представителя от нашей страны, а Кружкова всего лишь гостьей.

– Как же они познакомились, если вращались в разных кругах? – удивился Андропов.

– Этого мы не пока знаем, но, скорее всего, Зольский обратил на нее внимание первым, – предположил Изюмов. – Она женщина яркая, можно сказать, эффектная.

– А чем она занималась до того, как стала надомной портнихой?

– В течение пяти последних лет она была секретаршей в союзном Министерстве мясной и молочной промышленности.

– И там, видимо, тоже весьма успешно торговала своей красотой?

– Да, по нашим сведениям, она была любовницей референта министра – Алексея Кочиева, – подтвердил догадку шефа Изюмов.

– Весьма интересная особа, – усмехнулся Андропов, вновь беря в руки фотографию Кружковой и внимательно ее разглядывая.

– Но это еще не все, Юрий Владимирович. Параллельно с Зольским Кружкова встречалась еще с одним мужчиной – польским дипломатом Збигневом Машкевичем. Он работает в посольстве Польши советником посла по культуре.

– Их связь прекратилась? – поинтересовался Андропов.

– В том-то и дело, что нет. Вчера вечером мы зафиксировали контакт Кружковой с поляком. Они посетили кафе «Валдай» на проспекте Калинина, после чего отправились на квартиру к Кружковой на Чистых прудах, откуда Машкевич ушел только утром.

И Изюмов выложил из папки на стол фотографии, запечатлевшие эту встречу.

– Судя по этому факту, наша дамочка не сильно переживает по поводу смерти Зольского, – заметил Андропов, разглядывая снимки. – На похоронах она была?

– Да, стояла в стороне от всех со скорбным лицом. На поминки в ресторан не поехала.

– И все же, какое отношение это все имеет к Банкиру и тотализатору?

– На первый взгляд, никакого, – пожал плечами Изюмов. – Но меня продолжает смущать факт присутствия Кружковой на «Динамо» в минувшую субботу. Если она пришла посмотреть на футбол, то почему без Зольского? Или она надумала это сделать в последний момент, чтобы встретиться с ним уже там и что-то обсудить? Однако, увидев Зольского в перерыве, она к нему не подошла.

– Видимо, потому что разоблачила двойника, – предположил Андропов. – Он же только внешне был на него похож, а жесты и повадки у него ведь другие.

– Но в таком случае она должна была как-то себя проявить – например, приехать к Зольскому домой, чтобы прояснить ситуацию. Или хотя бы ему позвонить. Но она этого не сделала ни в тот день, ни на следующий. А вместо этого почему-то отправилась досматривать матч, что хорошо видно на пленке. Я еще раз просмотрел записи и обнаружили ее сидящей на той же трибуне, что и «Зольский», только чуть дальше и левее от него. И на пленке хорошо видно, что она несколько раз пристально вглядывается в ту сторону, где сидит «Зольский».

– Согласен, эта дамочка ведет себя подозрительно, – кивнул головой Андропов. – Однако это еще не повод подверстывать ее под дело о тотализаторе.

– Значит, наблюдение с нее снять? – спросил Изюмов.

Андропов ответил не сразу, а спустя некоторое время, которое ему понадобилось, чтобы еще раз просмотреть фотографии встречи Кружковой с поляком.

– Понаблюдайте за нею еще недельку, а также и за поляком, – произнес, наконец, Андропов. – Ведь у нас, как я понял, кроме них, пока никаких зацепок больше нету. Впрочем, как поживает ячейка в камере хранения на Курском вокзале?

– Пока за тем дипломатом, что оставил там Филипп Одинцов, никто не явился.

– А сколько времени багажу положено храниться в камере хранения?

– Пять суток – потом камера блокируется и получить багаж можно, заплатив штраф. Однако храниться багаж может больше месяца.

– Тогда надо форсировать события. Сделайте вот что. Пусть на вокзале закроют камеру хранения под благовидным предлогом, а вы вскройте ячейку и загляните в дипломат. Может, там и нет ничего и вся эта история лишь отвлекающий маневр?

– Хорошо, так и сделаем, – ответил Изюмов, убирая фотографии со стола в свою папку.

26 октября 1973 года, пятница, Чили, Сантьяго, международный аэропорт Пудауэдь

Многотысячная толпа людей пришла в этот день в аэропорт, чтобы проводить на родину Анджея Кравчика и его невесту Агнешку. Причем здесь были не только соотечественники отъезжающих – поляки, но и чилийцы, которые успели полюбить этого вихрастого и улыбчивого парня за время его участия в боксерском турнире. Даже главная чилийская газета «Эль Меркурио» поместила пусть сдержанную в своих комментариях, но все-таки доброжелательную заметку о победе поляка над любимцем каудильо и его теперешнем отъезде на родину. Правда, только несколько человек из окружения Пиночета знали истинную подоплеку этой истории и то, что заметка эта писалась под диктовку СИФА. Впрочем, как и сами эти проводы, которые были организованы хунтой с тем, чтобы шум от этого события облетел если не весь мир, то хотя бы значительную его половину.

Пройдя сквозь живой коридор к выходу из аэропорта, Кравчик в последнюю секунду обернулся назад и, сцепив ладони, поднял их над головой. Так он прощался с чилийцами и их страной, которая, по сути, стала ему второй родиной – он прожил здесь более четверти века. Затем отбывающий крепко обнялся с руководителем Ассоциации поляков в Чили, который приложил максимум усилий к вызволению Кравчика из-под ареста и его сегодняшнему отъезду.

– Надеюсь, это не последняя наша встреча с тобой, – сдерживая слезы, произнес руководитель Ассоциации.

Кравчик ничего не стал отвечать на это пожелание, поскольку был в совершенном неведении относительно того, какая судьба ждет его впереди. И хотя ему уже сообщили, что в Польше его ожидает такой же теплый прием, как и эти проводы, однако сам-то Кравчик прекрасно понимал, с какой опасной миссией он летит на историческую родину. И гарантии, что он там выживет, не было никакой.

В последний раз взмахнув на прощание рукой, Кравчик обнял за плечи свою невесту и они вышли из здания аэропорта, чтобы уже спустя несколько минут подняться на борт самолета, который должен был доставить их сначала в Рим, а уже оттуда на родину – в Варшаву.

26 октября 1973 года, пятница, Москва, Старая площадь, ЦК КПСС

Леонид Брежнев принимал в своем цэковском кабинете № 500 Валентина Гранаткина. Тот на днях вернулся из поездки в Чили, где инспектировал стадион «Насьональ» в Сантьяго и теперь докладывал генсеку о своих впечатлениях:

– Стадион они практически зачистили от следов концлагеря, хотя в подтрибунные помещения нас не пустили – видимо, там еще не все чисто. Но, уверен, что к концу ноября они и там наведут порядок.

– Значит, Роуз настроен на то, чтобы провести матч именно в Сантьяго? – дымя своей любимой «Новостью», спросил Брежнев.

– Однозначно, – кивнул головой Гранаткин. – Никакие мои призывы перенести игру на нейтральное поле на него и его людей не подействовали. И это понятно – им же только на руку, чтобы мы не попали на чемпионат мира.

– Ну, и пусть подавятся своим чемпионатом – мы не обеднеем, – не сдержался Брежнев.

– Может, все-таки согласиться на игру на нейтральном поле? – после небольшой паузы предложил Гранаткин вариант, о котором он думал всю дорогу на родину. – Все-таки жалко футболистов. Да и вообще, мы с 58-го года ни одного чемпионата еще не пропускали.

– А вот Андропов считает, что ехать не надо ни при каких раскладах, – не раздумывая ни секунды, ответил Брежнев. – И знаешь почему, Валентин? Нам везде устроят поражение. Это своего рода ловушка, чтобы лишний раз окунуть нас мордой в грязь. Нам это надо? Правильно – не надо. Уж лучше мы их в дерьмо макнем, чем они нас.

Сказав это, Брежнев стряхнул пепел с сигареты в стеклянную пепельницу, после чего снова поднял глаза на гостя и спросил:

– А как вообще ситуация в стране – террор свирепствует? Тут на мировом конгрессе про это много говорят, но, может, преувеличивают? Ты ведь врать не будешь?

– В отношении противников режима применяются крайние меры – люди исчезают сотнями, – сообщил Гранаткин. – В стране действует комендантский час – с девяти вечера улицы пустеют. Поэтому простые чилийцы сильно напуганы всем происходящим, но предпочитают молчать. Хотя при любой возможности стараются показать хунте, как они ее ненавидят.

– Например? – вскинул брови генсек.

– Когда я был в Сантьяго, там проводился боксерский турнир любителей, но по правилам профессионального бокса.

– Ишь ты, что надумал Пиночет – народ развлекает, чтобы от своих зверств его отвлечь! – усмехнулся Брежнев.

– Вот именно, Леонид Ильич, но этот турнир ему боком вышел – в лужу он на нем сел. Там его любимчик выступал, которому хунта прочила главный приз. А его в финальном поединке на глазах Пиночета и его свиты послал в нокаут знаете кто – наш земляк, славянин.

– Русский что ли? – Брежнев от удивления даже не донес сигарету до рта.

– Нет, поляк. Зовут его Анджей Кравчик. Такой отличный парень и так бьется на ринге, будто в последний раз. Я давно такого удовольствия от бокса не получал.

– И что стало с этим поляком, когда он пиночетовского выкормыша нокаутировал? – продолжал интересоваться генсек.

– Сначала арестовали, а потом вынуждены были выпустить под давлением широкой общественности. Я думаю нашему агитпропу тоже надо дать задание освятить это событие как можно шире. Тем более, что Кравчик сегодня должен был вернуться к себе на родину – в Польшу.

– Да, интересная история, – покачал головой Брежнев. – Как, говоришь, зовут этого поляка – Анджей Кравчик? Надо будет запомнить. Я в следующем году как раз собираюсь посетить Польшу, вот там с этим храбрым поляком и встречусь. Пожму его крепкую руку, которой он нокаутировал всю пиночетовскую хунту. Кстати, хороший заголовок для «Правды». Надо сегодня же Мише Зимянину позвонить – пусть готовит статью.

27 октября 1973 года, суббота, Ташкент, улицы города и трасса Узбекистан – Казахстан

Сева заехал за Ашотом на бежевых «Жигулях»-«копейке» в начале девятого вечера. По его плану, им предстояло сразу стартовать из Ташкента, чтобы около девяти утра быть уже в Алма-Ате. Там погулять по городу, а в 18.00 быть на Центральном стадионе, где должна была начаться игра «Кайрат» – «Динамо» (Киев). Перед уходом из дома Ашот предупредил своего дядю, что собирается сходить с Севой в кино, а затем переночует у приятеля дома. Ничего подозрительного в этом никто из ташкентской родни Ашота не увидел.

За рулем сидел Сева, который взял курс на кольцевую дорогу, от которой до границы с Казахстаном было около сорока минут езды по прямой. Ашот был в прекрасном настроении, предвкушая увлекательное путешествие, в концовке которого его ожидало еще более прекрасное зрелище – присутствие на матче, который обещал невероятную по драматизму интригу. Единственное, что несколько обескуражило Ашота – это поведение его приятеля. Тот был явно чем-то озабочен и, в отличие от своего напарника, почти не улыбался.

– Ты что, не с той ноги сегодня встал? – поинтересовался Ашот, когда они только стартовали.

– Нога здесь ни при чем – с желудком что-то, – ответил Сева, но углубляться в эту тему не стал.

Но Ашот заметил, что он с каким-то напряжением смотрит то в лобовое стекло, то в переднее зеркальце над головой.

– Давай тогда я машину поведу, а ты пока в себя приди, – предложил Ашот.

– Хорошо, до кольцевой доедем, а там поменяемся – дальше прямая дорога пойдет.

Спустя пятнадцать минут за рулем уже сидел Ашот, который водил машину с четырнадцати лет, благодаря тому, что его отец был заядлым автолюбителем, сменившем за последние годы несколько автомобилей. Однако не прошло и пяти минут, как друзья поменялись местами, как случилось неожиданное. Из-за поворота к ним в хвост пристроилась машина ГАИ такой же марки, что и у них, из которой по громкой связи внезапно раздалось:

– Бежевые «Жигули», госномер ТАШ 49–22, немедленно остановитесь!

– Это он нам? – не скрывая своего удивления, спросил Ашот.

– А кому же еще – нам конечно!

– А что мы такого сделали, мы же не гоним? – продолжал удивляться Ашот, и уже хотел было сдать к обочине, но Сева схватил его за локоть:

– Не останавливайся!

– Почему?

– Эта машина в угоне, вот почему!

– В каком угоне, ты же сказал, что она твоего приятеля?

– Наврал я, чтобы ты со мной поехал.

– И что нам теперь делать?

– Прибавь газу – попробуем оторваться. Сможешь?

– А чего тут мочь-то, – и Ашот со всей силы надавил на педаль газа.

Поскольку трасса была свободна, мчаться по ней на предельной скорости было легко и практически безопасно. Включив дальний свет, Ашот вел автомобиль так, как учил его отец – кстати, большой любитель быстрой езды. Поэтому определенные навыки у парня были. Но и гаишники не собирались отставать, поэтому плотно висели у беглецов на хвосте. Так продолжалось примерно около десяти минут, пока впереди Ашот не увидел силуэт еще одного автомобиля с включенными фарами. Когда до него оставалось метров двадцать, друзья разглядели, что это был еще один гаишный «Жигуленок». Его обитатели – двое милиционеров – стояли рядом с ним и один из них махал ребятам жезлом. И тут в свете фар Ашот заметил на дороге странный отсвет. В следующую секунду он резко вывернул руль вправо и, выскочив на обочину, миновал гаишный автомобиль сбоку.

– Ты что творишь? – закричал Сева, который не ожидал такого маневра и больно стукнулся головой о боковое стекло.

– Они шипы на дороге разложили.

– Какие шипы?

– Железные – я в кино такие видел.

Этот маневр стал полной неожиданностью для гаишной машины преследования, которая не успела вовремя пристроиться в хвост убегающему автомобилю и в результате на полной скорости напоролась на шипы. В итоге она вышла из строя и погоню вынужден был продолжить только один гаишный автомобиль. Но и тот, пока разворачивался, пока подсаживал к себе одного гаишника из пострадавшего автомобиля (другой остался дожидаться помощи), потерял несколько драгоценных минут. Поэтому друзья смогли оторваться от погони на приличное расстояние. И вскоре беспрепятственно миновали границу с Казахстаном, которая никоим образом не была обозначена – страна-то была единая.

– Что же ты наделал? – схватился за голову Сева.

– Что именно? – скосил на него взгляд Ашот.

– Теперь нам точно хана наступит.

– Почему, мы же оторвались от погони?

– Я не могу тебе всего объяснить, но лучше бы ты наехал на шипы.

– Ты совсем рехнулся – тебе же за угон срок светит?

– Я бы договорился. Но после того, что ты наделал, уже не знаю, как нам выпутаться.

– Да что тут знать – доедем до первого населенного пункта, бросим машину, а сами доберемся до Алма-Аты на попутках. А назад вернемся поездом.

– Так тебя мильтоны и отпустят – держи карман шире!

И, как бы в доказательство этих слов, впереди замаячил огнями приграничный пост ГАИ, обитатели которого просто обязаны были остановить одинокий автомобиль, двигавшийся с территории Узбекистана. Но Ашот и здесь решил не останавливаться. И когда из дверей поста вышел гаишник с жезлом, он проскочил мимо него на такой скорости, что у того даже фуражку с головы сдуло. Пораженные такой наглостью, трое гаишников, дежуривших на этом посту, бросились к своему автомобилю. Началась очередная погоня.

У казахских стражей порядка в автомобиле была рация, с помощью которой они связались со следующим постом ГАИ, чтобы те выставили заслон против нарушителя. А те в это самое время проверяли документы у водителя самосвала, везущего цемент на стройку. В итоге было принято решение выставить этот самосвал на середину трассы, а сбоку пристроить к нему гаишный автомобиль. Но главное – гаишники были готовы применить оружие, если беглецы не захотели бы остановиться по их приказу. И Ашот действительно решил не останавливаться, а повторить тот же маневр, что он проделал чуть раньше, но на территории Узбекистана – обойти заслон по обочине, поскольку кругом была степь. Но вот про оружие он не подумал. И когда резко вывернул руль вправо, гаишники начали стрелять из табельного оружия – пистолетов «Макарова». Одна из пуль пробила лобовое стекло и угодила в плечо Севе. Тот вскрикнул и, зажимая рану ладонью, согнулся пополам. Остальные пули пробили оба передних колеса «Жигуленка», из-за чего он вскоре потерял скорость и был достаточно быстро нагнан сразу двумя гаишными автомобилями – вторым был узбекский, который догнал-таки беглецов, но уже на чужой территории.

Двое гаишников выволокли Ашота из автомобиля и бросили на землю. То же самое двое других стражей порядка проделали и с Севой, который дико взвыл от боли, поскольку его швырнули на землю раненым плечом вниз.

– Спасибо вам, коллеги, что помогли нам их задержать, – обратился со словами благодарности старший лейтенант из узбекского автомобиля. – Этот «Жигуль» они в Ташкенте угнали и мы за ними уже битый час гонимся.

– Ты погоди нас благодарить, старлей, – отозвался на эти слова один из казахских гаишников – капитан по званию. – Эти ребята успели нарушить закон и на нашей территории. Так что они и наши клиенты тоже.

– Как же мы поступим? – спросил старлей.

– Доставим их к нам в Сары-Агач, а там начальство само решит, что с ними делать.

28 октября 1973 года, воскресенье, Москва, Курский вокзал

Посетители вокзала, которые решили оставить свои вещи в камере хранения, к своему удивлению прочитали на металлических воротах, закрытых на замок, короткое объявление: «Технический перерыв с 13.00 до 15.00. Профилактические работы». На самом деле работы в камере хранения проводили сотрудники КГБ. Они вскрыли ячейку под номером 867, в которой находился портфель-дипломат, оставленный здесь секретарем Бауманского РК КПСС Филиппом Одинцовым. С помощью специальной отмычки были вскрыты замки на портфеле. Внутри него чекисты обнаружили… стопку пожелтевших газет «Советский спорт». Стало понятно, что эта «закладка» была отвлекающим маневром, должным увести возможных наблюдателей от того места, куда на самом деле была доставлена выручка от подпольного тотализатора.

28 октября 1973 года, воскресенье, Ташкент, дача председателя КГБ Узбекской ССР и Алма-Ата, дача министра внутренних дел Казахской ССР

Когда на прикроватной тумбочке председателя КГБ Узбекистана Алексея Бесчастнова зазвонил телефон, он, прежде чем поднять трубку, взглянул на свои наручные часы – они показывали начало девятого утра. Значит, догадался Бесчастнов, звонок из разряда неотложных, если его будят в такую рань. Так и вышло. Подняв трубку, главный чекист Узбекистана услышал на другом конце провода взволнованный голос своего заместителя Левона Мелкумова:

– Извините, что разбудил, Алексей Дмитриевич, но дело чрезвычайное – Ашот Гюзалян попал в переделку, надо выручать.

– В какую еще переделку – вы же должны были его прикрывать? – сгоняя с себя последние остатки сна, спросил Бесчастнов и даже сел на кровати.

– Мы так и делали два первых дня, затем решили, что все нормально – парень пристроен, ничего подозрительного вокруг него не происходит. Да и кто мог предположить, что произойдет утечка информации? Видимо, в Армении кто-то подсуетился и дал знать в Москву Щелокову.

– Думаете это его инициатива – почему?

– Я поднял на ноги наших людей в МВД и они уверяют, что это дело рук заместителя Яхъяева – сам министр не в курсе. Все сходится на том, что парня элементарно подставили – его обвиняют в угоне автомобиля. Вместе с каким-то ташкентским приятелем они вчера вечером, якобы, угнали чужую машину, чтобы съездить в Алма-Ату на матч «Кайрата» с киевским «Динамо». На границе с Казахстаном за ними началась погоня, которая завершилась успехом у Сары-Агача. Сейчас Ашот находится в местном отделении милиции, а его приятель в больнице – его ранили в плечо.

– А что за парень?

– Некто Всеволод Сундуков, прописан на Чиланзарской улице, 18 лет. Но есть одна деталь – он занимается фарцовкой и на этой почве вполне мог быть взят в оборот милицией. Думаю, его элементарно подставили к Гюзаляну.

– Вот вам плоды вашей беспечности, Левон Николаевич, – не скрывая своей досады, произнес Бесчастнов. – Как собираетесь исправляться?

– Я уже позвонил в Алма-Ату Георгию Евдокименко и обрисовал ему ситуацию. Сказал, что парня явно подставили и к угону он не имеет никакого отношения. Тот обещал посодействовать – видимо, в эти минуты, как и я вас, уже поднял на ноги Кабылбаева.

Мелкумов оказался недалек от истины – телефонный разговор председателя КГБ Казахской ССР Георгия Евдокименко с министром внутренних дел этой же республики Шырабеком Кабылбаевым происходил в эти же самые минуты. Главный милиционер Казахстана внимательно выслушал главного чекиста и обещал лично во всем разобраться. И спустя двадцать минут по этому же телефону уже разговаривал с начальником отделения милиции, где содержался под стражей Ашот Гюзалян. Начальник, узнав, кто ему звонит в такую рань, в первые несколько минут никак не мог собраться с мыслями и внятно объяснить ситуацию. Затем, наконец, успокоился и рассказал министру то, что ему успел доложить вчера вечером по телефону его заместитель. Но информация была крайне скудной, поэтому министр приказал:

– Немедленно отправляйтесь на место сами и выясните все подробности. Ровно через час я буду звонить вам в отделение и вы должны четко доложить мне о ситуации.

Однако спустя час Кабылбаеву самому позвонили. Причем не из Сары-Агача, а из Москвы – на проводе был сам министр внутренних дел СССР Николай Щелоков:

– Доброе утро, Шырабек Кабылбаевич, – вежливо поздоровался глава союзного МВД со своим подчиненным. – Только что мне позвонили из Ташкента и пожаловались на ваших людей – якобы, они не хотят выдавать им двух парней, которые совершили угон на территории Узбекистана, но волею случая оказались потом на территории вашей республики. Вы не могли бы лично решить эту проблему и помочь своим узбекским коллегам?

– Доброе утро, Николай Анисимович. Дело в том, что я сам недавно узнал об этой ситуации и еще не во всем разобрался.

– Как – министра Казахстана уже уведомили об этом заурядном деле? Кто интересно? – искренне удивился Щелоков.

– Если это дело, как вы говорите, заурядное, то почему узбекские коллеги уже успели уведомить вас? – нашел, что ответить, Кабылбаев.

– Я все-таки союзный министр, – заметил Щелоков.

– А я министр республиканский и тоже стараюсь держать руку на пульсе происходящих у нас событий.

– Вы мне дерзите? – в голосе министра послышались стальные нотки.

– Боже упаси, Николай Анисимович, просто я хочу лично разобраться в этом деле, которое явно выбивается из категории заурядного, если по его поводу происходит такая свистопляска. Разве я не имею на это право?

– Имеете, но учтите, что от ваших выводов зависят наши дальнейшие отношения. Я вам перезвоню чуть позже.

И Щелоков первым повесил трубку. Он был явно недоволен этим разговором и, завершая его, подумал: «Надо искать Казахстану нового министра – этот свое уже отслужил». И действительно – спустя две недели Кабылбаева отправят в отставку.

28 октября 1973 года, воскресенье, Казахстан, Сары-Агач, отделение милиции

Все то время, пока Ашот сидел в «обезьяннике» сары-агачского отделения милиции, у него из головы никак не выходил их последний разговор с Севой. Того должны были увезти в больницу и, когда они прощались, Сева внезапно признался:

– Ты прости меня, Ашот, за то, что втянул тебя в эту передрягу. Меня самого взяли за жабры – приперли к стенке моими делами по фарцовке. Сказали, что если не втяну тебя в эту авантюру, то укатают за решетку. Вот я и сломался. Но ты молодец – «очко» у тебя не играет. Если и дальше так будешь держаться, то хрен они тебя обломают.

И теперь, вспоминая этот разговор, Ашот ловил себя на мысли, что он совершенно не держит зла на своего приятеля. Да, тот его здорово подставил и, как теперь сложится его судьба, было неизвестно. Но это признание Севы дорогого стоило – значит, совесть у этого парня все-таки есть, а это многое меняет в отношении к нему. Единственное, что заботило теперь Ашота – невозможность посмотреть матч алмаатинцев с киевлянами, на который они так рвались. Да и результат не менее важной игры «Арарата» против ленинградского «Зенита», который игрался в Ереване, тоже в этом «обезьяннике» узнать было нельзя.

Однако ближе к вечеру к Ашоту пришел начальник отделения милиции, который сообщил парню неожиданную новость:

– Твой приятель нам все рассказал – машину угнал он, а ты не при делах. Так что можешь быть свободен.

– Куда же я пойду без своего друга? – удивился Ашот, выходя из «обезьянника».

– Извини, дорогой, но скоро за тобой должны приехать из Ташкента, поэтому держать тебя за решеткой нам не велено. Если хочешь, посиди пока в моем кабинете.

– А можно мне его в больнице навестить, пока за мной не приехали? – попросил Ашот.

– Да ты что – его уже в Чимкент увезли. Так что в этот раз увидится вам не придется.

– А телевизор у вас здесь есть? – задал Ашот вопрос, который удивил милиционера. – Через полчаса футбол начнется, я бы хотел его посмотреть.

– Эту проблему решить легче легкого, – улыбнулся начальник. – У нас в ленинской комнате как раз сейчас все свободные сотрудники этот матч смотреть собираются.

Появление Ашота милиционеры, собравшиеся у телевизора, встретили с радостью – ведь он был армянином, болел за «Арарат», а «Кайрат» тоже тренировал армянин, да еще эта игра могла помочь ереванской команде досрочно стать чемпионом. Короче, свой армянин у телевизора казахским милиционерам пришелся как нельзя кстати.

Игра началась ровно в 18.00 на Центральном стадионе Алма-Аты. Было прохладно – 7 градусов тепла, поэтому на матч пришло всего 24 тысячи зрителей. Но они не пожалели – зрелище получилось отменное. Практически весь матч атаки обеих команд на ворота друг друга следовали одна за другой и счет мог открыться в любую минуту. Но отменная игра вратарей – Ордабаева у хозяев и Самохина у гостей – не позволила мячу поразить ни одни из ворот. Ни в первом тайме, ни во втором. После чего были назначены пенальти, которые были встречены милиционерами с чувством восторга. Дело в том, что в этом чемпионате лучшей командой, пробивавшей пенальти, был именно «Кайрат» – из девяти пенальтных серий он на тот момент выиграл восемь и лишь одну проиграл.

Как раз в этот момент в ленинскую комнату вошли трое чекистов, приехавших из Ташкента за Ашотом. Однако, узнав, что здесь происходит, они тоже уселись на стулья, чтобы насладиться незабываемым зрелищем.

Первыми пенальти пробивали киевляне – к мячу подошел их капитан Колотов. Удар – и первый в этом матче мяч залетел в сетку ворот, по. Однако второго гола долго ждать не пришлось – его забил алмаатинец Ионкин. Анатолий второй сезон играл в «Кайрате», придя туда из семипалатинского «Спартака» и пока своими забивными способностями не блистал: в прошлом году отличился один раз (правда, сыграв всего в четырех матчах), а в этом сезоне забил три мяча (в 17 играх). Но в этот раз он сделал все безукоризненно – мастерски послал мяч в верхний угол ворот Самохина. Счет стал 1:1. Но затем Фоменко вновь вывел киевлян вперед – 2:1. А Алтухов восстановил равновесие. 2:2. Затем Веремеев и Архиреев обменялись еще двумя голами. Счет стал 3:3. Потом к мячу подошел Матвиенко – игрок сборной СССР. К этому моменту он сыграл в 9 матчах за сборную, но голами не отметился. Вот и здесь ему не повезло – Ордабаев разгадал его маневр и прыгнул точно в тот угол, куда был пробит пенальти. Это была хорошая заявка на будущую победу. И кайратовец Маркин – один из лучших бомбардиров клуба (4 мяча) вывел «Кайрат» впервые в этом матче вперед. А затем к мячу подошел еще один игрок сборной СССР, только олимпийской – Решко. Тот самый, который был единственным баптистом в советском футболе. Он, на свою беду, решил сделать большой разбег, чтобы пушечным ударом не оставить шансов вратарю алма-атинцев. Но явно не рассчитал силу удара. В итоге мяч взмыл вверх и… пролетел выше ворот, лишив киевлян любых надежд на победу.

Едва это случилось, как все, кто находился в ленинской комнате сары-агачского отделения милиции, вскочили со своих мест и принялись радостно обниматься. Особенно счастлив был Ашот, так как эта победа «Кайрата» открывала дорогу к золотым медалям его «Арарату». Для этого ему сегодня у себя дома можно было сыграть даже вничью.

28 октября 1973 года, воскресенье, Ереван, стадион «Раздан», матч «Арарат» – «Зенит» (Ленинград)

Армянские устроители этой игры поступили хитро – специально перенесли его на два часа позже, чтобы заранее знать результат матча в Алма-Ате. Поэтому, когда из Казахстана пришла радостная новость, стало понятно – «Арарат» стал чемпионом даже без учета этой игры с ленинградцами. И была дана команда подтягивать на стадион артистов – тех, кто должен был устроить после игры праздничное шоу, посвященное чемпионству «Арарата».

А уже ничего не значащая игра с «Зенитом» стала красивым спектаклем, разыгранным в лучших традициях такого рода игр. К началу второго тайма хозяева поля вели 2:0 (голы забили Заназанян, для которого это было 50-й мяч в чемпионатах страны, и Маркаров). Но затем в течение четырех минут (с 48-й до 52-й минуты) ленинградцы сумели забить два гола и сравняли счет. Собственно, на этом можно было бы всем и остановиться. Но тогда намечавшийся для армян праздник был бы не таким радостным. Поэтому на 59-й минуте Маркаров забил победный гол. Счет 3:2 продержался до финального свистка. А когда он прозвучал, то началось празднество. На зеленый газон высыпали артисты и простые болельщики, которые устроили танцы с футболистами. И в эти же минуты толпы жителей Армении высыпали на улицы своих городов и поселков, чтобы с тем же размахом, что и на стадионе, отметить эту победу. На тротуарах появились мангалы, поплыл запах шашлыков. Люди выносили из домов кувшины с вином, не жалея ради такого случая запасов. Выражали свой восторг самым разнообразным способом – ездили, сигналя, на машинах, пели песни. Короче, повторялась история двухнедельной давности, когда 10 октября «Арарат» завоевал Кубок СССР. И снова во всей Армении в эти часы не было зафиксировано ни одного даже мелкого правонарушения.

2 ноября 1973 года, пятница, Москва, Кремль и аэропорт «Внуково»

В тот день в Кремле проходила встреча Брежнева с Первым секретарем Болгарской компартии Тодором Живковым, который прилетел в Москву не один, а в составе делегации, в которой был и новый министр внутренних дел Болгарии Димитр Стоянов. Этот человек до своего восхождения в эту должность занимал достаточно скромный пост – был 1-м секретаре Великотырновского окружкома БКП. И вдруг стал главным спецслужбистом страны! Все объяснялось просто – он был человеком со стороны и не имел отношения к столичным кланам. Ведь до этого двое его предшественников – Ангел Солаков (1969–1971) и Ангел Цанев (1971–1973) не оправдали, оказанного им доверия, и активно участвовали в межпартийных интригах. Особенно отличился Солаков, который не угодил Живкову в том числе и по «футбольной линии». Дело в том, что Солаков болел за курируемую МВД команду «Левски-Спартак», в то время как персек отдавал предпочтение армейскому клубу ЦСКА – «Септемврийско знамя». Вроде бы, обычное дело, если бы не одно «но». Пользуясь своим служебным положением, Солаков дал команду своим службам шпионить за руководством ЦСКА – в том числе за старшим тренером Стояном Орманджиевым, чтобы выведывать планы армейцев на игры. Более того, в дело был пущен и подкуп игроков других команд, а также судей, чтобы те ставили подножки ЦСКА в пользу «Спартака». Эта ситуация привела к тому, что в 1970 году «Спартак» стал чемпионом Болгарии. В следующем году он должен был повторить этот успех, но в дело вмешался Живков. В июле 1971 года он вынес на Политбюро вопрос о несоответствии Солакова занимаемой должности и тот был отправлен в отставку. И в эти же дни в автокатастрофе погиб лучший игрок «Спартака», любимец не только всей Болгарии, но и Солакова лично, Георгий Аспарухов. И чемпионом страны стал ЦСКА, который брал «золото» и два следующих сезона.

Эта история стала поводом для шутки со стороны Брежнева в отношении Щелокова. Генсек тогда сказал своему министру внутренних дел:

– Как хорошо, Коля, что ты у нас не болельщик – а то бы мне пришлось тебя разоблачить, как это сделал Живков с Солаковым.

На что Щелоков тоже ответил шуткой:

– А ты, Леня, разоблачи Андропова – он-то у нас тот еще болельщик.

Между тем только с августа по ноябрь 1973 года лидер Болгарской компартии встречался с Брежневым трижды. Первый раз в августе в Крыму, где отдыхал советский лидер, в сентябре Брежнев уже сам приезжал в Болгарию, и вот теперь, в начале ноября, они встретились снова. Эта частота встреч не была случайной. Она объяснялась как проблемами внутри самой Болгарии (клановой борьбой, чему свидетельством было и смещение с поста Цанева), так и во вне ее (в частности, отношениями с соседней Турцией, с которой у СССР были добрососедские отношения и он нацеливал на такие же и Болгарию).

Пока Брежнев встречался с Живковым, Андропов и Щелоков должны были встретиться с Димитром Стояновым, чтобы обсудить с ним вопросы спецслужбистского сотрудничества. Причем первым с болгарином предстояло встретиться министру внутренних дел СССР, а шефу КГБ предстояло приехать в Кремль чуть позже. Как вдруг в самый разгар этих переговоров Щелокова внезапно вызвал в коридор его адъютант и доложил:

– Николай Анисимович, только что поступило сообщение, что несколькими угонщиками захвачен наш пассажирский самолет Як-40, летевший в Брянск. Угонщики ведут себя крайне агрессивно – открыли стрельбу на борту и грозятся убивать пассажиров, если их требования не будут удовлетворены. Они требуют предоставить им полтора миллиона американских долларов и право свободно вылететь в Швецию.

– И где они находятся в данную минуту? – спросил министр.

– Возвращаются в Москву, чтобы здесь получить деньги и улететь в Швецию.

– Андропову об этом доложили?

– Еще час назад – он уже, наверное, в аэропорту.

Это сообщение тут же внесло коррективы в планы министра. Он вернулся в кабинет и сообщил болгарскому гостю, что переговоры временно сворачиваются и возобновятся чуть позже.

– Возникла внештатная ситуация, которая требует не только моего вмешательства, но и Юрия Владимирович Андропова. Прошу нас заранее простить.

Спустя сорок минут Щелоков был уже во Внуково. И застал там Андропова, который вовсю раздавал команды всем присутствующим на почве своего членства в Политбюро. К тому времени злополучный самолет уже около получаса стоял на взлетной полосе и главарь угонщиков, представившийся Виктором, требовал денег, заправки самолета горючим и отлета в Швецию. Андропов стоял на том, что деньги будут выданы только в обмен на пассажиров.

– Пока отпустим только раненых, – заявил главарь.

И спустя десять минут на свободу были отпущены бортмеханик Никитин и один из пассажиров – Гапоненко. Когда их несли на носилках к машинам «скорой помощи», к ним подошел Андропов и задал им единственный вопрос:

– Сколько террористов на борту?

– Четверо, – ответил Никитин. – Причем все молодые ребята – лет по 17–19. Настроены решительно, особенно их главарь и один из его помощников.

Когда раненых увезли, Андропов спросил у собравшихся:

– Ну, что будем делать?

– Штурмовать, – ответил за всех Щелоков.

– У вас есть кем? – поинтересовался шеф КГБ.

– К Всемирному конгрессу мира мы создали специальную группу из наших сотрудников-спортсменов на случай разного рода эксцессов. Конгресс прошел без таковых, но сегодня, как видим, такой эксцесс произошел.

– Ну, что же, давайте опробуем вашу группу.

Спустя час отряд из пяти человек был уже в аэропорту и выслушивал наставления Щелокова. Здесь он взял бразды управления в свои руки и никому передавать их – даже члену Политбюро – не собирался.

– Ребята, надо постараться, – обратился министр к своим подчиненным. – На борту много пассажиров, они напуганы, поэтому постарайтесь обойтись без лишних жертв. А этих ублюдков можете не жалеть – я разрешаю.

И группа ушла к самолету. Вскоре оттуда послышался шум боя. Причем был он весьма интенсивным – выстрелы звучали с пугающей частотой и было непонятно, кому именно они принадлежат. Но спустя пять минут стрельба стихла так же внезапно, как и началась. И вскоре от самолета к членам штаба прибежал человек и доложил:

– Операция завершена, двое террористов уничтожено, двое задержаны, пассажиры не пострадали.

И члены штаба направились к самолету. Навстречу им вели двух угонщиков с заломленными назад руками в наручниках. Андропов жестом приказал группе захвата остановиться. И обратился к одному из угонщиков:

– Ты – Виктор?

– Нет, я Володя, а Витька в самолете застрелился, – ответил парень, которому на вид было лет семнадцать.

– Кто вы такие и куда собирались улететь? – снова спросил Андропов.

– Мы студенты автомобильного техникума, хотели улететь в Америку.

– Медом что ли намазана ваша Америка? – зло сверкая очами из-под очков, спросил Андропов.

Но парень ничего на это не ответил. И Андропов дал команду увести террористов с глаз долой.

Они подошли к самолету, где у одного из шасси на бетонке лежали два трупа погибших террористов. На вид совсем еще пацаны. У одного была разворочена выстрелом голова – видимо, это был тот самый главарь, который предпочел застрелиться, чем сдаться. Другому, щуплому пареньку, пуля угодила в грудь.

– И чего им не хватало? – вздохнул кто-то из членов штаба. – Вроде бы все для них делаешь, а они все равно об Америке мечтают. Даже на смерть ради этого идут.

Эти слова как ножом резанули по сердцу Щелокова. Он вспомнил, как сам совсем недавно планировал отыграться на парне, который всего-то нарисовал цифру на спине у памятника Ленину. К счастью, эта акция так и не воплотилась в жизнь. Впрочем, над тем парнем все еще висело дамокловым мечом наказание за его проступок. Поэтому первое, что сделал Щелоков, когда вернулся к себе в кабинет на Огарева, 6, он вызвал своего помощника и приказал:

– Распорядись, чтобы все обвинения с тех парней, что отличились в Узбекистане, были сняты.

– С обоих? – спросил помощник.

– Я же сказал: со всех. Хватит нам бестолковых смертей – не для этого мы здесь поставлены. Ну, что застыл – действуй!