5   НАПАДАЮЩИЕ

5 

НАПАДАЮЩИЕ

Первый шаг. Кульминация и смысл игры. Профессор. Собственные знаменитости. Семейные кланы. Чародей. Апостолы «дубль-ве». Григорий Федотов. Импровизатор. Художник. Форварды текущего десятилетия. Заключение.

Стучат и стучат колеса, отсчитывая километры. Теплая августовская ночь давно спустилась на землю. А мне не спится на жесткой вагонной лавке, послезавтра моя первая игра в составе сборной Москвы против непобедимого Петрограда. Разные мысли лезут в голову.

— Николай, почему не спите? — спрашивает Николай Александрович.

— Живот болит, — безбожно вру я. Признаться, что волнуюсь перед игрой, выше моих сил. Хочется выглядеть суровым мужчиной, этаким футбольным волком в двадцать лет.

Гюбиев обеспокоен. Я его выдвиженец. Он усердно ратовал, чтобы именно меня включили в сборную вместо маститого Сергея Чеснокова. Он что-то бормочет себе под нос, копаясь в чемодане, достает какие-то порошки и протягивает мне.

Припертый к стенке, я глотаю лекарство. За ложь следует наказание — через полчаса возмущенный желудок действительно начинает болеть. Что за лекарство подсунул мне Николай Александрович? Ведь он не врач, а заведующий отделом дамского платья в бывшем магазине Мюр и Мерилиз, первоклассный модельер.

Гюбиев — фанатик футбола, за заслуги в развитии футбола он был избран заместителем председателя Московской футбольной лиги. Он же общественный председатель Замоскворецкого клуба спорта, на содержание которого жертвует львиную долю своего заработка.

Красивый, всегда изысканно одетый, Гюбиев пользовался у футболистов особой популярностью. О нем рассказывали немало забавных историй. Особенно всех развлекала его экспансивность. Он знал, что на играх сотни глаз следят и за ним. Но когда его команда проигрывала, не мог сдержать чувств, случалось, швырял о землю карманные часы.

Кристальной души человек, он верил всем футбольным выдумкам: о мифических переходах футболистов, о пристрастных судьях, о том, что соперники всячески хотят насолить ЗКС.

Жил он по соседству с катком Патриаршие пруды, где мы дневали и ночевали. Поэтому в доме у него всегда было полно гостей. Любил угощать чаем он и своих и чужих игроков. К чаю подавалось превосходное варенье, на которое была мастерица его жена Амалия Карловна.

Гюбиев был одним из тех горячих поклонников мяча, благодаря заботам которых рос и развивался столичный футбол. Сейчас Гюбиев вез сборную Москвы в Петроград, твердо веря в победу, хотя в нашем составе отсутствовали такие звезды, как вратарь Николай Соколов, защитник Василий Лапшин, полузащитник Павел Ноготков и сам Федор Селин. Не поехали они по разным причинам: Соколов получил травму, Лапшин был дисквалифицирован, а остальные двое не явились к поезду из солидарности, так как считали наказание несправедливым.

Отсутствие их расстроило отъезжающих. Гюбиев ходил между нами и громко всех убеждал, что питерцы не победят.

Долго еще мысли о предстоящем матче гнали от меня сон. Видно, и наш руководитель размышлял о том же. Он сидел, вооружившись карандашом, и что-то высчитывал. Я все-таки заснул, а когда раскрыл глаза, поезд подходил к перрону.

По доброй традиции вся петроградская сборная встречала нас на вокзале. Я с юношеского возраста знал столпов питерского футбола: Батырева, Бутусова, Григорьева, Гостева и других. Они с любопытством оглядывали наши ряды, находили всеобщего любимца Павла Канунникова, известных им Казимира Малахова и Константина Блинкова.

— А что, Федор не проснулся, что ли? — балагурит Павел Батырев.

— Евграфыч, верно, еще гимнастикой в вагоне занят? — вторит Петр Григорьев.

— Их нет, и это неважно, — как всегда без обиняков объявляет Гюбиев. Сделав жест рукой в нашу сторону, он добавляет так, чтобы мы слышали: — Москва сегодня опирается на молодежь.

Я гляжу во все глаза на петроградцев и думаю: неужели мы сумеем взломать знаменитую питерскую оборону?

Вокруг толпа болельщиков. Кто-то острит:

— А где здесь жертва Жоржа Филиппова?

Я краснею. Речь идет обо мне. Мне, правому краю, предстоит единоборство с прославленным левым хавбеком Петрограда. Я сразу узнал его по недоразвитой руке.

Футболисты обеих команд, подтрунивая друг над другом, идут через дорогу на завтрак в Знаменскую гостиницу. Настроение у хозяев отличное: еще бы, у москвичей явно не боевой состав.

Матч на стадионе «Унитас» сложился драматично. Вначале Петроград повел 2:0 и разгром молодой Москвы казался неизбежным. Но тут я прорвался по флангу, обошел всех знаменитостей и забил хозяевам первый гол, сделавший мне имя. Почувствовав уверенность, форварды Москвы Исаков и Прокофьев провели еще два гола. Петроградские болельщики приумолкли. С трибун слышался только задорный голос Гюбиева.

И вот тогда на помощь пришел местный судья. Пенальти. Но Батырев бьет мимо. Страсти разгораются. Из-за травмы покидает поле центрхавбек Андрей Лепорский, москвичи остаются вдесятером. В наши ворота попадают два мяча. В итоге проигрыш 3:4.

Разгневанный Гюбиев вбегает в судейскую комнату и резко заявляет:

— Так судить может только подлец!

За эту фразу, брошенную в запальчивости, Гюбиев потом был сурово наказан. Московская футбольная лига принесла официальное извинение за своего представителя, и Николая Александровича больше в Петроград уже никогда не посылали.

Я умышленно не называю фамилии судьи. Он жив-здоров и живет теперь в Москве. Прошло 45 лет, но мы оба помним этот матч. Как-то я показал ему свой альбом с отчетом об игре, напечатанном в Москве. Он улыбнулся. Через неделю привез мне пожелтевшие вырезки о том же матче из петроградских газет. День и ночь. В одном отчете — судья джентльмен и непогрешим; в другом — наглец и шулер. К моему удовольствию, в обеих газетах меня хвалили.

Обратно мы, дебютанты, уезжали в приподнятом настроении. Экзамен на зрелость был сдан. Провожая нас, противники, казавшиеся еще недавно недосягаемыми, прощались уже с нами за руку как с равными.

Дома младшим братьям — Александру, Андрею и тринадцатилетнему Петру я подчеркнуто называл Батырева — Павлом, а Бутусова — Михаилом. Ребята смотрели мне в рот и готовы были говорить «вы».

— Жаль, что Москва была не вся. Никогда бы Питеру не отыграться, — с апломбом утверждал я.

* * *

Размышляя об играх, мы прежде всего вспоминаем их результат, то есть голы, а следовательно тех, кто их забивал. Это и понятно: мяч в воротах — кульминация и смысл игры. Голы и прославленные их творцы всегда памятны любителям футбола. И если в обороне главным справедливо считают вратаря, то в нападении — центрфорварда. Лидер, бомбардир, таран, танк — вот эпитеты, которыми награждают игроков под № 9.

Разрушать всегда легче, чем созидать. Когда приходится очень туго, защитник может выбить мяч куда угодно. Если он заставит нападающего двигаться чуть в сторону от ворот, то атака сразу потеряет остроту.

Куда сложнее задачи форвардов. Им нужно обыграть противника, не теряя контроля над мячом, и либо нанести завершающий удар, либо точно отпасовать партнеру.

Территория, на которой действует центральный нападающий, позволяет ему серьезно угрожать чужим воротам: именно отсюда наиболее удобно их обстреливать, ставить вратаря в самое трудное положение. Поэтому тренеры предпочитают сильнейшего нападающего держать в центре, чтобы использовать его для заключительных аккордов. Какими бы мастерами ни были крайние нападающие, они выходят на чужие ворота всегда под острым углом, а такие опасности вратари легко ликвидируют. Не случайно по забитым голам в лауреаты сезона почти всегда попадают «девятки». Отсюда и громкая популярность центрфорвардов: ведь именно эти игроки часто решают судьбу узловых встреч.

Особенно высока была роль центрального нападающего в годы господства систем «пять в линию» и «дубль-ве». Смена мест у нападающих тогда практиковалась редко, и игрок № 9 незыблемо занимал наиболее убойную позицию против чужих ворот. Он был дамокловым мечом, занесенным над вратарем противника. Правда, каждый из этих мечей разил по-своему, в зависимости от дарования, сложения и черт характера. Но, безусловно, игрок с девяткой на спине задавал тон всему нападению и во многом влиял на тактику команды.

В 1918 году я был свидетелем, как сборная Москвы со счетом 9:1 разгромила сборную Петрограда. Начал разгром центральный нападающий Михаил Денисов, послав первый мяч в сетку гостей с двадцати метров своим знаменитым шутом с левой ноги. Этот первый поразивший мое юношеское воображение центрфорвард не был стратегом, или, как теперь говорят, диспетчером. Но все мячи, которые доставляли ему партнеры по нападению, он старался обязательно послать в чужие ворота. Он заражал своим энтузиазмом соседей, среди которых блистали в том матче инсайды Павел Канунников и Николай Троицкий и два отличных крайних из Орехова-Зуева — Алексей Шапошников и Вячеслав Перницкий.

Крупный, сажень в плечах, Денисов до сих пор, даже в 70 лет, вызывает у меня при встречах с ним чувство восхищения, похожее на то, которое я испытал много лет назад.

Очень похож на Денисова бойцовскими качествами был ленинградский центр нападения Модест Колотушкин — двухметровый гигант, гроза московских сборных и в футболе и в хоккее с мячом. У него не было поддержки с флангов, как у Денисова. Поэтому Колотушкин часто воевал в одиночку, действуя на чужой штрафной площадке, как танк. Глядя на этого красавца с длинными черными волосами, никто бы не подумал, что по профессии он музыкант, что вместе с братьями, бурно поддерживающими младшего с трибун, он составляет один из лучших струнных квартетов северной столицы.

В те времена все сходились во мнении, что заменить Денисова и Колотушкина могут только игроки с такими же физическими данными. Но новая звезда в центре нападения оказалась других размеров: среднего роста, крепкий и на редкость выносливый восемнадцатилетний нападающий Замоскворецкого клуба спорта Петр Исаков с первых шагов в футболе вызвал удивление своей расчетливой и техничной игрой. Он не родился с этими качествами, а приобрел их благодаря исключительному упорству и трудолюбию с мальчишеских лет.

Особенно расцвело мастерство этого игрока в команде «Красная Пресня». Здесь он с 1924 года возглавлял пятерку нападения — Н. Старостин, П. Артемьев, П. Исаков, П. Канунников и В. Прокофьев, — выступающую в полном составе за сборную Москвы и Советского Союза. Десять лет Исаков водил нас в бои, совершенно изменив наше представление о тактике центрфорварда.

Именно Исакову удалось создать схему «вогнутая дуга», при которой сам он играл несколько сзади своих четырех партнеров, снабжая их мячами и успевая к чужим воротам на заключительные аккорды комбинаций и атак. Природный талант аналитика, тонко чувствующего и предугадывающего игровые ситуации и смену событий, дополнялся у Исакова высокой техникой, отличными ударами с обеих ног и той своевременностью в передачах, которые обеспечили ему признание его знаменитых соратников: Селина, Батырева, Канунникова, Бутусова и других. Это они присвоили скромнейшему Петру Ефимовичу звание «профессор». Носил Исаков и еще одно почетное имя в нашем узком кругу, частенько звали мы его Маратом — за непримиримость к игрокам, много думающим о своей персоне и о собственных удовольствиях.

После того как Исаков оставил футбольное поле, он работал тренером в московском «Спартаке», воспитывал юных футболистов для команды, с которой связана была вся его жизнь. Умер он в 1961 году.

Как ни популярны были центрфорварды, все-таки не место центра нападения было в те годы особенно притягательным и модным. Каждый из молодых футболистов мечтал сыграть левого инсайда, вероятно потому, что на этом месте сверкал Павел Канунников из команды «Красная Пресня».

Павел был вторым по возрасту сыном в семье рабочего Александра Ивановича Канунникова — страстного любителя футбола, которых на Пресне всегда было много.

Я первый раз увидел Павла уже в расцвете его славы, хотя ему шел лишь двадцатый год. Он покорял зрителей разнообразием своего таланта. Быстрый, сильный и ловкий Канунников показывал такие финты и удары, которые и у теперешнего зрителя, много повидавшего и избалованного, вызвали бы восхищение. В игре с петроградской сборной в 1918 году, закончившейся ее разгромом, Павел четыре раза посылал мяч в чужие ворота. Правда, тогда была пора, благоприятная для форвардов. Против пяти нападающих действовали два защитника и три полузащитника. Никаких уплотненных оборон и персональных опек изобретено еще не было. В этой ситуации Канунников благодаря своему техническому превосходству чувствовал себя как рыба в воде.

Великолепный дриблер, на могучих ногах, Павел умел в одиночку обыграть чужую защиту. Я иногда приходил к выводу, что самостоятельно забивать голы ему первое время было легче, чем учить уму-разуму соратников. Только когда мы повзрослели и летами и мастерством, он стал играть с нами коллективно. Любой левый крайний получал удовольствие от игры с ним. Ничуть не хуже участвовал Павел и в комбинациях центровой тройки.

В защитных действиях команды Павел, как большинство нападающих того времени, участия не принимал. Его стихией была атака, и возвращение на свою половину поля представлялось ему актом, подрывающим достоинство форварда. Такую же позицию через двадцать лет демонстрировал на поле Всеволод Бобров.

Долгое время Павел активно спортом зимой не занимался. С ноября по апрель он изредка хаживал на лыжах, копил энергию для футбольных баталий к маю. Естественно, вместе с энергией набирался и жирок. Поэтому, возможно, и случилась беда. Осенью 1927 года сборная Советского Союза возвращалась из зарубежного турне. В Риге в товарищеском матче Павел был сбит и неудачно упал на вытянутую руку. То, что выдерживали могучие ноги, оказалось не под силу плечевому суставу. Бандаж, операция в Германии, опять бандаж. Перетянутая ремнями грудь, затянутое в кожу плечо... И все-таки — эффектная игра до начала тридцатых годов.

Сейчас Павел Александрович Канунников — персональный пенсионер. Его голос часто слышится в спорах о футболе.

По-иному выглядел на поле другой большой мастер — ленинградец Михаил Бутусов. Горячий, стремительный, он бурно реагировал на все перипетии борьбы. У него была своеобразная техника: мяч послушно вертелся перед ним не только на земле, но и на метровой высоте. Подбросы, перекидки, игра грудью — всеми этими, тогда новыми, приемами он владел в совершенстве.

Прирожденный вожак, он беспрерывно находился в гуще футбольных и хоккейных сражений, носился по полю из конца в конец, раздавал замечания своим игрокам, чужим и даже судьям. Все было верно, остро, но малоприятно. Бутусов не просил — он требовал, чутко улавливая малейшие изменения в стратегии игры. Он не удовлетворялся ролью аса, как это было у Канунникова. Михаил руководил игрой и звал партнеров к победе.

Бутусов не считал зазорным участвовать в обороне. Он был прообразом того нападающего, который нужен футболу сегодня. В 38 лет он выступал в сборной Ленинграда и забивал голы, обеспечившие его команде победы.

Казалось, так будет продолжаться долго. Ленинградец на редкость счастливо избежал повреждений. Но собственный вес его катастрофически рос, именно это приблизило закат его футбольной карьеры.

И все же этот футболист поставил рекорд долголетия: в линии нападения он проиграл с большим успехом двадцать лет.

В могучем ансамбле ленинградцев Бутусову принадлежала первая партия. Уход его сразу отразился на исполнительском уровне коллектива. Равноценной замены у ленинградцев не нашлось до сих пор.

В Москве правый инсайд был моложе. Петр Артемьев, воспитанный старшим братом Иваном, принес в футбол все замечательные черты характера своей семьи. Упорный и неутомимый, мужественный и до конца уверенный в собственных силах, этот нападающий был образцом для московской молодежи. В 1923 году он перешел на место правого полусреднего и блестяще справлялся со своей ролью в течение многих лет.

Природный левша, он владел неожиданным финтом внутрь поля и мог, выражаясь футбольным языком, «скрутить троих на «пятачке». За мелкий бисерный бег, очень напоминающий работу ногами велогонщика-спринтера, болельщики любовно звали его «велосипед».

Однако главной добродетелью моего друга, с которым я рядом проиграл десять лет, было полное отсутствие эгоизма. Он никогда не чурался черновой работы на поле, не думал только о своей персоне. Сделав самое сложное, он охотно предоставлял партнеру возможность воспользоваться его трудами. Своих партнеров на поле он всегда старался поддержать и ободрить, хотя характер у него был вспыльчивый и горячий. Мало того, вера в победу не покидала его даже в самых безнадежных положениях.

Были в те годы и другие способные инсайды — Александр Шпаковский в Харькове, Александр Штрауб в Одессе, Николай Троицкий и Владимир Блинков в Москве. Они не позволяли почить на лаврах ни Канунникову, ни Бутусову, несмотря на их талант.

Коренастый, рыжеватый, среднего роста харьковчанин Шпаковский играл по-кошачьи вкрадчиво, мягко, избегал физических столкновений, но умел всегда оказаться в нужном месте и успешно завершить самый сложный маневр.

Быстрая реакция и особая игровая смекалка позволяли ему неожиданно и хитро сбивать с толку чужую защиту. Он был очень приятным и терпеливым партнером, что я знаю по собственному опыту, так как часто вместе со Шпаковским составлял тогда правое крыло нападения советской сборной.

Харьковчанин отлично маневрировал по фронту и одинаково сильно играл на любом месте в центровой тройке, при необходимости он мог успешно заменять каждого в сыгранном трио двадцатых годов: Бутусов — Исаков — Канунников.

Иными достоинствами славился украинец Александр Штрауб из Одессы. Высокий, худощавый блондин, стремительный на поле, в повседневной жизни он был скромным, молчаливым и резко выделялся этим среди весельчаков и балагуров нашей сборной. Однако в игре Штрауб преображался. Он очень напоминал этим Селина. Глаза одессита загорались, он действовал с настоящим упоением, не обращая внимания даже на откровенные грубости защитников, когда те, отчаявшись его удержать, пускали в ход последнее средство.

Играл Штрауб в очень высоком темпе, много забивал голов. Несмотря на высокий рост, бежал мелко, хорошо срывался с места. По манере игры на него был очень похож московский динамовец Василий Карцев.

В своей команде «Канатчики» Александр Штрауб играл инсайда, в сборной он иногда с успехом выступал на правом краю, вытесняя Петра Григорьева или меня.

В начале двадцатых годов началась блестящая карьера правого инсайда сборной столицы новогиреевца Николая Троицкого. Она неожиданно была прервана из-за пожизненной дисквалификации за удар, который он нанес судье в раздевалке после окончания одного матча. Через несколько лет Троицкий был прощен, и это позволило ему сыграть один из последних своих матчей — за сборную Москвы против Украины в финале Первой спартакиады народов СССР 1928 года — и забить тот единственный гол, который принес столице звание чемпиона по футболу.

Владимир Блинков, умница и закоперщик, воспитанник ЗКС, сначала играл на левом краю в «Красной Пресне», потом ушел в команду «Серп и молот», а в 1928 году появился в центровой тройке сборной вместе с Исаковым и Троицким (Канунников и П. Артемьев были тогда серьезно травмированы).

Фанатик, подобно всем нам, Владимир Блинков был интереснейшим игроком. Поврежденная коленка заставляла его осторожничать в игре, а пыл страстного нападающего толкал на самые рискованные стычки. Его игра поэтому шла яркими вспышками.

Что-то львиное чудилось во внешнем облике этого широкоплечего блондина с крупными чертами лица и небольшими серыми глазами. Мгновенная реакция, с которой он бил по воротам или отдавал мяч, ставила его в ряды наиболее опасных противников и самых желательных партнеров.

Подобно своему старшему брату Константину, Володя непревзойденно владел ударом с носка. Заказывал себе специальные бутсы с широким тупым мысом. Многих вратарей заставали врасплох его неожиданные тычки по мячу. Ударить по неподвижному мячу не так просто, но катящийся или прыгающий мяч поймать на мощный удар носком дело совсем трудное. Жаль, что этот прием забыли. В Вене, в игре против сборной рабочей команды Австрии, Блинков принес победу Москве именно таким непостижимым ударом с двадцати пяти метров в верхний угол ворот. Трибуны стадиона «Рапид» долго сотрясались от восторгов зрителей. «Это была визитная карточка советского футбола, — писала на другой день венская газета об ударе Блинкова, — того футбола, который мы увидели впервые, так же, пожалуй, как и впервые увидели удары, удавшиеся в матче Блинкову и в тренировке Рущинскому».

* * *

Все течет, все изменяется. Переменился и футбол. В целом — к лучшему, как и вся наша жизнь. Но кое-что не грех было бы ему занять и у прошлого.

Нет-нет да и спадет энтузиазм у молодых футболистов. Бывает, что и единства нет в команде. А без дружбы нет и успехов.

Жаль, что теперь стали редки братские, в прямом смысле слова, узы в командах.

На первенстве мира в 1966 году родные братья оказались только в сборной Англии — Джон и Роберт Чарльтоны, крепко цементировавшие британский ансамбль.

У нас в группе «А» из всех девятнадцати команд лишь в одной — «Торпедо» Кутаиси — играли в 1966 году два родных брата — Гиви и Леван Нодия. По иронии судьбы они претендуют на одно и то же место в основном составе, то есть заменяют друг друга на левом краю нападения.

Тридцать-сорок лет назад семейных кланов было очень много. В клубе «Красная Пресня», помимо нас, Старостиных, подвизались четыре брата Канунниковых — Александр, Павел, Анатолий и Николай. Правда, старший к футболу был равнодушен, увлекался беговыми коньками и легкой атлетикой. Играли четверо Мошаровых — Иван, Павел, Федор и Александр; четверо Козловых — Борис, Александр, Виктор и Григорий Ивановичи. Младший, Григорий, чемпион страны по велосипеду, добрался и в футболе до первой команды. Этот квартет Козловых дополняли две пары других Козловых, тоже родных братьев: Александр и Алексей Васильевичи играли хавбеков, Алексей и Василий Ивановичи — известные вратари основного состава.

Однако рекордсменом среди футбольных семей были пять братьев Артемьевых — Иван, Петр, Тимофей, Георгий и Сергей, квартира которых у Пресненской заставы была в 1921 году подлинным штабом районного футбола.

Иван Тимофеевич, инициатор и главный организатор нашего клуба, фанатик футбола, выше всего ставил в спорте боевой дух. Он своим упорством и горением спаял всех нас воедино на долгие годы. И сейчас еще появление семидесятилетнего Ивана Тимофеевича Артемьева вызывает неподдельную радость у спартаковцев.

В 1923 году, когда «Красная Пресня» уже стояла на сильных ногах, Иван Тимофеевич принял самое деятельное участие в организации команды «Динамо».

Последним представителем этой славной семьи в большом советском футболе был известный полузащитник Виталий Артемьев («Локомотив») — сын Сергея, выступавшего в «Спартаке» до самой Отечественной войны.

Играли в наших пресненских командах еще и три брата Виноградовых — Виктор, Александр и Андрей, трое Гудовых — Филипп, Николай и Сергей.

Когда команда стала называться «Спартак», в ее рядах появились четверо братьев Степановых. Молва, привыкшая к семейным кланам в «Спартаке», пыталась превратить в братьев однофамильцев Соколовых — Виктора, Алексея, Василия и Бориса. К нам шли письма с вопросами — кто старше, кто моложе, и почему они не похожи внешне.

Через десять лет и у нас осталось из действующих футболистов только двое братьев-близнецов Борис и Евгений Майоровы. Теперь они известные хоккеисты.

Существовали в прежние годы семейные кланы и в других московских клубах. В рядах команды, именуемой сейчас «Торпедо», выступали защитники братья Андрей, Сергей и Василий Поляковы, а затем Георгий, Виктор и Василий Жарковы. В «Локомотиве» в нападении действовали Михаил, Иван и Серафим Загрядские.

Это я говорил только о больших семейных кланах, а в скольких командах было по два брата: Константин и Владимир Блинковы, Александр и Виктор Пономаревы, два вратаря Михаил и Сергей Леоновы. В замешательство приводили зрителей близнецы, заслуженные мастера спорта, Борис и Виталий Аркадьевы. Распознать их в жизни и на поле могли только самые близкие люди.

В Петрограде еще раньше чем в Москве многие клубы стали строить свое могущество на взаимопонимании и мастерстве братьев. В «Унитасе» все держалось на четырех Бутусовых — Кирилле, Василие, Михаиле и Павле. Старший заправлял клубом, Василий возглавлял нападение сборной России на Олимпиаде 1912 года в Стокгольме, о Михаиле мы уже говорили, а младший Павел впоследствии приобрел репутацию одного из самых азартных футболистов.

«Коломяги» были славны братьями Всеволодом, Петром и Георгием Филипповыми. Трое Шелагиных — Борис, Василий и Евгений — полтора десятка лет играли форвардов в команде «Зенит».

Чуть позднее город Ленина прогремел несравненными Петром и Николаем Дементьевыми. Немногие знают, что их старшие братья Иван и Александр тоже отменные футболисты. Тогда же подвизались там Константин и Владимир Лемешевы. Прославились на всю страну братья-харьковчане Владимир, Константин и Николай Фомины. В Одессе по праву гордились двумя Штраубами — Александром и Рудольфом. Да и в других городах старые болельщики обязательно назовут вам имена братьев, оставивших о себе память в местном футболе.

Но чаще всего это будут экскурсы в прошлое. Сейчас семейные футбольные созвездия редки. В столице после братьев Коршуновых Сергея и Анатолия нет в большом футболе семейных кланов. В Тбилиси последними были братья Александр и Сергей Котрикадзе.

В чем причины? Основная в том, что сейчас в футбол играют молодые люди, родившиеся во время войны, когда число детей в семьях значительно уменьшилось. А у тех, кто родился после войны, слишком обширен круг интересов и выбор увлечений. Теперь один из братьев играет в футбол, другой учится на актера, а третий увлекается литературой.

Не популярна у нас семейственность на службе, но в футболе она всегда была почетной и полезной. Хорошо бы постепенно опять завести советскому футболу семейные кланы!

* * *

Известный тренер и теоретик футбола Борис Андреевич Аркадьев считает самым трудным амплуа крайнего защитника. Я думаю, что фланговый нападающий не в лучшем положении. Во-первых, его действия ограничены боковой линией поля; во-вторых, крайний форвард больше других отрезан от партнеров; и, наконец, его местонахождение наименее опасно для чужих ворот. И все же без крепких флангов не может быть первоклассного ансамбля. Если у команды один из крайних плох или бездействует, она выглядит как птица с поврежденным крылом. Когда нет острых атак на флангах, матч обычно малоинтересен.

Крайние форварды всегда меньше участвовали в погонях за мячом, но компенсировали это резвостью, темпераментом и индивидуальным мастерством. Неудобство позиции заставляло их отрабатывать технику, а частые рейды с мячом вперед обязывали иметь высокую скорость.

Малотехничный, без отличного спринта футболист не может рассчитывать на место крайнего форварда. Такие игроки появляются на флангах только потому, что нет лучших. Их непригодность на эту роль видит почти каждый зритель. Но именно талантами на флангах всегда был славен советский футбол. Русскую тройку украшают лихие пристяжные, линию нападения — отменные крайние нападающие.

Лихими крайними форвардами были в сборной Москвы 1918 — 1922 годов Вячеслав Перницкий и Алексей Шапошников, оба из Орехова-Зуева. Перницкий скоро стал врачом и покинул футбольное поле, а Шапошников выступал до начала тридцатых годов. Игра его носила специфически фланговый характер, он никуда не смещался, но все, что попадало на левый край, использовал фундаментально. Левша, он безупречно владел мячом и всегда вовремя открывался на передачу вперед, знал, когда, куда и как направить мяч. Перницкий играл более стихийно. Но в целом это были превосходные крайние нападающие. Высокие, с размашистым шагом, владевшие тяжелым завершающим ударом, они достойно соперничали с другой парой крайних нападающих из города на Неве.

У петроградцев на правом краю в сборной играл Петр Григорьев, а на левом — Николай Гостев. Небольшие, быстрые, они следовали среднеевропейской манере игры, предпочитали прорываться к самым угловым флагам и оттуда безукоризненно навешивать мяч. Правда, в дальнейшем Григорьев изменил тактику и начал, срезая угол, выходить на ворота. Это позволило ему забить десятки решающих голов в крупнейших футбольных играх того времени.

Заслуженная слава о нем прокатилась по стране. Мало кто с такой стремительностью мог промчаться по краю и так удобно откатить мяч партнеру, а если нужно, то и нанести решающий удар, не теряя времени на подготовку и абсолютно не снижая скорости.

По названию модной тогда прически, которой щеголял Григорьев, этого превосходного парня, любимца трибун звали Капуль. В сборной Ленинграда он выступал до 35 лет, несмотря на поврежденное левое колено.

Григорьев вырос в коллективе большого завода и впитал в себя благородство рабочего человека. Петр не говорил длинных речей, не дипломатничал, не низкопоклонничал перед начальством. Своими поступками и нелицеприятным словом он снискал себе особое уважение сборной команды.

Никогда не забуду случая в игре, лучше всего раскрывающего внутренний мир этого спортсмена. Играли москвичи с ленинградцами. Чего греха таить — и раньше, и теперь среди защитников находятся любители припугнуть противника.

Рвется по краю Григорьев, а наш москвич раз его вдогонку по ногам, второй, а затем, вероятно, и третий. Грубость — оружие слабого, да, видно, и злость брала — уж очень ловок и быстроног оказывался ленинградец. И вот снова мяч у Петра: когда команда видит, что форвард играет удачно, его всегда усиленно нагружают. Опять правый край обыграл защитника и проскочил мимо с мячом. Тот снова в отместку хватил победителя сзади по пяткам. Тогда Капуль вдруг на полном ходу остановился, наступил ногой на мяч и затем к всеобщему изумлению пошел от мяча к центру поля.

— Возьми его, если тебе он так нужен, что ты меня каждый раз по ногам хлещешь, — сказал он нашему защитнику. — Не драться же мне с ним на глазах у зрителей, а судья молчит, — разъяснил он подбежавшим ленинградцам.

Все мы были удивлены, а защитник просто подавлен и к мячу не прикоснулся. Подарок от Петра принять никто не решался. Наконец, судья дал свисток и неизвестно почему назначил спорный удар.

Много блестящих мячей забил Григорьев, погибший во время блокады в Ленинграде, а вспоминается он мне не после трескучего удара в чужие ворота, а когда оставил мяч у ног невежливого защитника москвичей.

Очень скоро у Григорьева вместо Гостева появился другой незаурядный партнер на левом фланге. Владимир Кусков перешел играть на край с места полусреднего и с первых же матчей доказал, что его призвание — фланг, а не центр поля. При среднем росте он обладал очень размашистым бегом, непринужденно владел мячом и бил с той силой, которая всегда гарантирует успех при широком шаге.

Сейчас заслуженный мастер спорта Владимир Кусков тренирует ленинградскую футбольную молодежь и принимает участие в разработке методических вопросов.

На футбольном небосклоне Москвы в двадцатых годах зажглись сразу две звезды. Это были Александр Холин из Спортивного клуба Замоскворечья и Валентин Прокофьев, приглашенный из Одессы (родился он в Николаеве). По-моему, это был первый игрок, пожаловавший в Москву с периферии.

Небольшой, очень крепенький Холин еще юношей вызывал удивление содержательной игрой и отлично поставленным ударом. В дальнейшем мастерство его окрепло, и Москва приобрела на редкость стабильного левого крайнего высокого класса. В течение нескольких лет он не знал конкурентов, бессменно выступал за сборную страны.

Но вот появился девятнадцатилетний Валентин Прокофьев. Представьте себе очень хорошо сложенного блондина с изумительным ударом левой, техничного, азартного и настолько быстрого, что при желании он мог бы в то время стать чемпионом страны в спринте. Однако у нового аса оказался очень неуравновешенный характер. То великолепная игра, если он серьезно к ней готовился, то провал. Наш коллектив несколько лет пытался воспитать из Прокофьева надежного игрока, но в конце концов вынужден был отступить. Не перевоспитали его и в московском «Динамо». Прокофьев уехал в Киев, затем побывал в Минске, Смоленске и закончил свою карьеру значительно раньше, чем положено спортсмену.

Москва долго вздыхала по этому одаренному нападающему. Забыли его только с появлением Сергея Ильина, невысокого крепыша из Коломны.

Ильин быстро овладел футбольным искусством. Он отлично бежал, превосходно бил, его техника не знала изъянов, а тактика крепла и совершенствовалась от сезона к сезону.

Восхищенные его игрой 2 января 1936 года на стадионе Парк де Пренс в Париже, зрители каждый самобытный финт и сальто нашего левого крайнего сопровождали криком: «Буль-буль» — так звали тогда лучшего циркового артиста Франции.

Но Сергей элементами акробатики только обогащал свою непревзойденную игру на левом фланге. Он был беззаветно предан футболу и потому удерживал боевую спортивную форму более пятнадцати лет в амплуа, где резвость и темперамент нужны как воздух.

«Край бежит у самой кромки поля, теснимый противником. Он ведет мяч как бы по горной тропе: справа — круча, трущая плечо, отжимающая к краю, слева — обрыв игры, аут. Ильин в совершенстве владеет искусством ведения, гонки мяча по самому краешку поля. Мяч движется в его мелькающих ногах по сложным орбитам, петляет, как бы ждет Ильина, снова уходит вперед, верткий и неуловимый для противника.

Потом, мастерски выведя мяч из лабиринта путаных его ходов, Ильин подводит, как формулу, как итог, мяч для удара с бега и вот — гол!!»

Так не по-футбольному, но ярко писал о Сергее Сергеевиче Лев Кассиль в 1935 году. А ведь к этому сроку Ильин пропел только первый куплет той футбольной песни, которую он создал.

Как никто из крайних нападающих, он умел забить гол, и вместе с тем его передачи могли служить образцом точности и сметки. Вначале у него были грозные соперники в сборной, но затем он так резко пошел в гору, что долгие годы оставался вне конкуренции на левом краю советской дружины.

Последний раз я видел Сергея Сергеевича на футбольном поле в год его шестидесятилетия в составе команды ветеранов московского «Динамо». Он вышел на левый фланг защищать цвета родного клуба под бурные аплодисменты десятков тысяч зрителей. Его невысокая фигура раздалась и погрузнела. Но когда мяч попал ему в ноги, совершилось чудо. Славный ветеран вдруг подобрался и с прежним пылом рванулся вперед. Это была кратковременная, но поразительная вспышка. Те, кто любовался им раньше, узнали, те, кто только слышал, увидали прежнего Сергея Ильина...

В начале тридцатых годов демонстрировали свои способности талантливые крайние нападающие и в других городах Советского Союза.

Одесса восторгалась благородными манерами порывистого и мягкотехничного Михаила Малхасова. Его прозвали Цона. Малхасов играл один сезон в московской «Промкооперации» («Спартак»). Побывал он и в той команде Иванова-Вознесенска, куда был собран одно время весь цвет футбольной Украины. Но одесские болельщики вернули Цону обратно к Черному морю. Михаил ничуть не зазнался. Несмотря на огромную популярность, он оставался всегда таким же скромным, каким впервые я увидел его на Киевском вокзале в Москве.

Нерасторопный посланец нашего клуба не то опоздал к поезду из Одессы, не то просто проглядел Малхасова в толпе приезжих. Только к вечеру я узнал, что гостя не встретили. Тогда в сопровождении болельщиков я устремился на вокзал, Меня удивляло, почему Михаил сам не добрался до стадиона или до моей квартиры.

Я был наслышан о его скромности, но действительность превзошла молву. Вокзал был забит пассажирами. Мы раз-другой проскочили по его большим залам и уж готовы были уйти ни с чем, когда в уголке я увидел умилительную картину: на небольшом чемодане, спиной к стене сидел любимец одесситов, а около него полулежала очаровательная девушка. Она спала, а он старательно следил за тем, чтобы свет не падал ей на глаза.

Мы вначале остановились, боясь нарушить эту идиллию. Потом мои спутники радостно загалдели, вспугнув сон одесской феи.

— Миша, чего же ты тут сидишь? Или с другим поездом приехал? — спросил я, после того как он представил мне свою жену.

— Нет, мы приехали еще утром, но подумали, что неудобно не дождаться. Ведь нам писали, что встретят. На лавках-то все с детьми, так мы пристроились на вещах.

«Вон он какой, этот витязь, этот правофланговый одесского футбола», — пронеслось в моем сознании.

Но откуда Цона? Что скрыто за этим словом, так любовно произносимым взамен имени? Оказывается, Михаил и сам не знал, почему болельщики подхватили и разнесли это прозвище.

Но беспричинные клички в общем-то редкость. Гоголь писал, что народ дает прозвища по заслугам и метко.

Анатолия Акимова долго на трибунах звали Фитиль за тонкую и длинную фигуру. Владимира Степанова — Болгар за южный, резкий профиль. Меня самого в первые годы «Пресни» окрестили Апень — за то, что я вбил себе в голову, будто страдаю аппендицитом. От болельщиков ничего не скроешь. Они прослышали, что я часто на тренировках хватаюсь за правый бок. Действительно, иногда там покалывало. Но я мучительно боялся не болей, а того, что операция оторвет меня от футбола и мое, такое непрочное вначале место в основном составе уплывет к конкурентам. К счастью, профессор Владимир Николаевич Розанов после пятиминутного осмотра, рассмеявшись, развеял мои опасения.

— Есть перед тренировками не следует, — назидательно добавил известный хирург.

И как велико значение авторитетного слова: я сразу забыл о болях. Но еще долго друзья подтрунивали надо мной, распевали частушки на мотив знаменитой тогда «Дуни» с припевом «Апень, апень, аппендицит». Я не обижался, смеялся вместе с ними, и кличка постепенно забылась.

Если прозвище не по душе, главное — не показывать виду, что тебя оно задевает. Иначе — пропал, имя к тебе прилипнет как приклеенное.

Один из руководителей клуба — Николай Митрофанович Иванов, известный конькобежец и бегун-стайер, так и остался в памяти у всех под прозвищем Чичиков. Интересно, что ненавистное Иванову прозвище гоголевского героя дал ему ближайший друг, левый крайний Валентин Прокофьев, назвав его так, когда Николай Митрофанович — тогда артист театра оперетты — появился на стадионе в котелке и лайковых перчатках. Бедный Митрофаныч! Как он оскорблялся, когда за своей спиной вдруг слышал чей-нибудь дурацкий выкрик: «Чичиков!» Он мгновенно оборачивался, находил «преступника» и отводил его в сторону. Следовало горячее объяснение, угрозы сжить со свету, выгнать из команды, отомстить... Виновник извинялся, обещал больше так не называть, а веселая компания футболистов, все это наблюдавшая издали, покатывалась со смеху. Почти десять лет, как заноза, мучила его самолюбие в общем-то малообидная кличка, но затем он поумнел, а его мучители повзрослели.

Куда хуже обстояли дела у тех игроков, кому доставались обидные псевдонимы: Кнопка — за вздернутый нос, Шампиньон — за мясистое лицо...

Все эти проказы молодости помогают нервной разрядке игроков. Люди с чувством юмора желательны всюду, от общения с ними выигрывает и футбол. Я особенно люблю остряков, с серьезной миной выкладывающих смешные истории. Таким был мой собрат по оружию, тоже правый крайний Сергей Копейка. Харьков гордился этим мастером спокойной, размеренной игры, основанной на отличном выборе места и хорошо поставленных ударах.

В Киеве много веселья вызывал небольшой крепыш Макар Гончаренко. Его отличительными чертами были быстрота, неутомимость и задорное стремление вперед. Этот любимец киевских трибун не раз забивал решающие голы в узловых встречах...

* * *

В разное время то одному, то другому клубу удавалось так подобрать нападающих в свои ансамбли, что игра их во многом определяла творческий почерк команды на целые десятилетия. Таким в середине тридцатых годов оказалось нападение московских динамовцев. Оно стало оплотом столицы во всех международных и междугородных матчах. Эту линию команды попеременно возглавляли славные динамовские игроки — Сергей Иванов, Василий Павлов и Михаил Якушин.

Инсайдом ярко атакующего стиля был Василий Павлов. Громкую славу он стяжал себе в Турции в 1932 году. «Королем голов» назвала его турецкая пресса: из девяти забитых советской командой мячей шесть на счету у Павлова. Возвратившись на родину, мы остановились в Одессе специально, чтобы сыграть со сборной города. И к перерыву проигрывали 0:2. Во втором тайме Павлов самоотверженно забивает три гола, спасая этой победой (3:2) наш престиж и мою репутацию капитана сборной. Ведь тренеров тогда еще не было и ответственность за проигрыш нес капитан.

Отличительной чертой Павлова было стремление выйти на чужие ворота и нанести завершающий удар. Делал он то и другое блестяще. Чуть выше среднего роста, похожий на испанца, Василий Сергеевич бежал как заправский спринтер, высоко поднимая колени, и бил с полного хода, особенно хлестко с левой ноги. Несколько сезонов он был лучшим бомбардиром в Москве, нагонял страх на наших извечных соперников ленинградцев и начинавших поднимать голову в футболе киевлян.

Труднее складывались его отношения с партнерами по клубу — склонность к индивидуальной игре и неприязненное отношение к оборонным обязанностям не совпадали с веянием новой тактики. Нужно было уметь и обслужить партнера и не чураться черновой работы, чтобы добыть мяч. Поэтому, видимо, Павлов несколько рано вышел из динамовской пятерки.

Сергей Иванов по своему дарованию был антиподом Павлова. Игрок ярко комбинационного стиля и превосходной техники, он во многом копировал Исакова, безупречно обслуживал своих партнеров, а когда нужно — держал мяч. Это не мешало ему лично забивать голы, умело подстраиваться к завершению комбинаций. Особой скоростью Иванов не обладал, и потому он довольно долго был подыгрывающим партнером Павлова.

Своему взлету в футболе Михаил Якушин обязан успехом в хоккее. Именно как выдающегося хоккейного центрфорварда заполучило его московское «Динамо» из команды совторгслужащих («Буревестник»). Огромное дарование обычно распространяется у спортсменов на все родственные виды спорта, и потому Якушин довольно скоро и в футболе достиг многого. Правда, скорость его и удар, следовательно, и результативность в хоккее были неизмеримо выше. Но зато в умении организовать атаку и использовать слабые стороны противника Якушин-футболист не уступал Якушину-хоккеисту.

Умел он и вдумчиво командовать на поле, требуя от партнеров точного и ясного выполнения их обязанностей. Эти качества делали его решающей фигурой в команде и позволили в дальнейшем стать одним из ведущих футбольных тренеров: шесть раз он обеспечивал московскому «Динамо» звание чемпиона СССР.

Ныне заслуженный мастер спорта Михаил Иосифович Якушин — тренер сборной команды СССР по футболу.

Игровая мощь московских инсайдов достигла зенита к середине тридцатых годов. А за три года до этого в Ленинграде появился полусредний нападающий, имя которого и теперь звучит почти легендарно. Я говорю, конечно, о Петре Дементьеве, который в 1932 году восемнадцатилетним юношей стал играть в сборной Ленинграда.

Он неожиданно появился на поле во втором тайме матча Ленинград — Москва. Маленький и упругий, как литой резиновый мячик, Петр Дементьев с такой быстротой и ловкостью мелькал между именитыми защитниками столицы, что мы только ахали.

Его первое выступление привело в восторг ленинградских болельщиков и обеспечило их сборной почетную ничью 2:2. Москва в те годы считалась фаворитом.

Прошел всего один сезон, и Петра Дементьева уже знал весь Советский Союз. Матчи с его участием проходили при «битковых» сборах. Каждому не терпелось посмотреть, как этот маленький (163 см) чародей будет обыгрывать высоких и складных парней с громкими именами. И Петр Дементьев всегда оправдывал надежды своих почитателей.

Быстрота, мягкий пластичный бег, отточенная техника невольно бросались в глаза даже малоискушенному в футболе зрителю.

Мы, его однополчане по сборной, наблюдали и другое: редкую боевитость, работоспособность и тонкое чувство стратегии. Правда, его иногда нужно было удерживать от озорства. Оно появлялось от избытка сил, от азарта и желания щегольнуть филигранным мастерством.

Наш советский футбол дал плеяду блестящих форвардов небольшого роста — это Владимир Степанов, Владимир Демин, Борис Татушин, Галимзян Хусаинов. Но Петр Дементьев даже среди них занимает особое место по живописной легкости своей игры. Я два сезона играл рядом с ним в сборной и с большим удовольствием. В Петре жажда забить гол гармонично уживалась с желанием сыграть в последний момент на соседа. Мяч казался частью его ноги. Как юла проскакивал он с ним через строй противников и мягко выкладывал на завершающий удар кому-нибудь из нас, своих партнеров. Особенно часто такие подарки он преподносил своему напарнику Михаилу Бутусову, сразу оценившему незаурядные способности юного соратника.

Вырос Петр Тимофеевич в большой рабочей семье (шестеро детей). После школы ребята гоняли на пустыре самодельные футбольные мячи и до того навострились, что Петр и Николай (впоследствии тоже известный футболист), поручив защиту ворот кому попало, обыгрывали команду мальчишек, которая была в полном составе. Здесь, на пустыре, увидел Петра кто-то из специалистов и взял в ленинградское «Динамо». Следом за ним пришел сюда и Николай, в дальнейшем игравший в московском «Динамо», а после войны — в московском «Спартаке».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.