19. В растерянности Дулут, 2008–2010

19. В растерянности

Дулут, 2008–2010

Во всем есть разлом.

Только так свет может попасть внутрь.

Леонард Коэн

Я рассказал маме о своей первой победе в Western States, о том, как я прокричал «Миннесота!», когда пересек финишную прямую. Я описал, как мог, дождь на горе Сай и палящий жар в Долине Смерти. Мама уже три дня не открывала глаз.

Я прилетел в Дулут сразу, как только медсестра из дома престарелых Сhris Jensen Nursing Home позвонила мне и сказала, что мамины дни сочтены. Когда я приехал, мама пыталась что-то сказать мне, но болезнь уже охватила и ее голосовые связки, и я смог услышать только неразборчивый шепот. Когда она смотрела на меня, я видел в ее глазах любовь, но также видел и боль, и страх. В первый день я просто сидел рядом с ней, держал ее руку в своих руках и говорил ей, что люблю ее. А на следующий день она закрыла глаза.

Я сказал ей, что пришли брат, сестра и наша тетя, ее сестра, что мы ее очень любим. Я смочил ей лоб холодным полотенцем, чтобы облегчить ее жар, протер губы специальной губкой, поправил кислородные трубки, идущие к ее носу. Ей было пятьдесят восемь. Я гладил ее волосы, заплел их в косу.

Она всегда учила нас быть благодарными за то, что у нас есть, за саму жизнь. И всегда источала радость жизни. Но я знал, что сейчас она была бы рада освобождению от боли.

Я размышлял, и не впервые, конечно: была бы она более счастлива, если бы я продолжал жить где-то неподалеку, если бы я ухаживал за ней. Я пытался понять, как жить без нее. Она меня всегда так поддерживала, помогала мне верить в себя. Это она научила меня, что такое настоящая сила воли и что такое смирение. Но я также отдал бы все на свете, чтобы освободить ее от агонии.

Я приезжал к ней дважды в год. Ходил с ней в кино, ей особенно нравились фильмы с Джулией Робертс, а потом мы шли в ресторан Red Lobster, я сминал вилкой в кашицу ее любимое блюдо, суп с креветками, так, чтобы она не поперхнулась. Каждый раз, когда мне нужно было уезжать, она ругала меня за то, что я беспокоился, как она тут будет, говорила, чтобы я уезжал спокойно и что у нее все будет хорошо, что ей нравится кино с Джулией Робертс, и пока у нее есть пульт от телевизора, она точно в порядке.

Когда я уже уходил, она прощалась со мной, говорила, что любит меня. Но ее последние слова были каждый раз одними и те же. «Я сильная, – говорила она. – Не волнуйся, у меня все будет в порядке».

Но в последние лет пять она уже не могла нажимать на кнопки пульта от телевизора. Она питалась кашами, ее голос становился все тише. Мне было так стыдно за то, что когда-то я раздраженно смотрел на то, как она медленно, с трудом шла по дорожке у католической церкви Святой Розы, а отец ее поддерживал. Я вспоминал, как 25 лет назад она, еще яркая, прекрасная молодая женщина, уже начала ронять предметы. Она болтала с подругой, только что вернувшейся из Франции, в восхищении откинув голову назад, как бы ожидая омовения в исцеляющих водах Лурда.

Ее вера всегда была непоколебимой. Как же Бог мог позволить такому случиться?

«Иногда надо – значит надо». Но на этот раз я не понимал, что нужно делать. Я не понимал этого уже последние два года.

У нас и с Леа не все ладилось. Она говорила, что мы поженились слишком рано. Что ей со мной скучно и неинтересно. Она сказала, что она начала обращать внимание на других мужчин. Я пообещал, что сообща мы сможем все исправить, если будем работать над этим. Потому что когда в жизни наступает сложный момент, это то, что нужно делать. Ты продолжаешь работать над сложностями и двигаешься вперед. Особенно если ты женат или замужем. Это как раз тот случай, когда нельзя сдаваться. А она сказала, что любит другого и хочет развестись. Мы расстались в феврале 2008-го.

Мы были вместе практически все время, сколько я себя помнил с юности. Я позвонил Рику Миллеру, меня душили слезы, а он сказал, что все в этом мире происходит не просто так. Я несколько недель прожил в Ашленде в доме у своих друзей Яна Торренса и Хала Кёрнен. С Халом мы раз пять или шесть соревновались на Western States, а с Яном познакомились еще раньше, десять лет назад, на забеге Zane Gray 50. Стали ходить слухи, что я устроился работать посудомойщиком и бегаю по сто миль у подножия гор Сискию. Мой приятель по Hardrock Кайл Скаггс слышал обо всем этом, но при этом был в курсе реального положения дел (наш мирок очень тесен). Он предложил приехать к нему на недельку в Флагстафф побегать. Компанию нам должен был составить его друг Тони Крупичка, восходящая звезда бега. Он еще говорил, что, когда учился в школе, я был одним из трех его кумиров в беге. Кайл вообще как-то пошутил – заказал молельную свечу в виде моей статуи, подарил ее Дженн Шелтон и сказал, что это статуя святого покровителя всех сверхмарафонцев.

Весной мы разбили лагерь неподалеку от национального парка «Гранд-Каньон» и бегали там по плато между краем Большого каньона и его дном. Мы частично пробегали по тропе, которую мы называли тропой Тонто, и я никогда в жизни не испытывал более яркого ощущения бесконечности и безлюдности.

Мне это как раз под настроение подходило. Мы провели там пять дней. И пробежали в первый день 35 миль и немного поменьше во все остальные дни. Я готовил тако с темпе, смешивал свежий гуакамоле и все ночи спал у костра в своем легком спальнике. Похолодало до –7. Я сказал Тони, что больше не верю в вечную любовь и что люди слишком много выдумывают на этот счет. А он ответил, что я не прав и что единственное, что вообще имеет смысл, – это любовь. Кайл спал в машине и сказал, что собирается в Силвертон после того, как мы отсюда разъедемся. Он собирался бежать Hardrock в этом году. У него все вещи умещались в пластиковые коробки Rubbermaid. Его даже друзья дразнили «рабом Rubbermaid».

Однажды после одной пробежки мы сидели у костра, пили коктейли с текилой, текате, ели тортильяс, и я вдруг понял, что завидую не только свободе образа жизни Кайла, но и в целом той жизни, какую и он, и Тони вели. Мы в тот день немного заблудились и пробежали по боковым каньонам туда и обратно на 12 миль больше, чем собирались. Мы были обезвожены и пару раз встречали «стенку» на обратном пути, пока карабкались на полтора километра вверх к краю каньона на Южной тропе Кайбаб.

Когда мы наконец-то добрались до лагеря, оба юных бегуна улыбались до ушей, и в этих улыбках я видел то чувство влюбленности в бег, которое я испытывал лет десять назад. Я начал участвовать в соревнованиях по ультрабегу, когда они еще только в старших классах школы учились. И их радость напомнила мне о том, что я тогда чувствовал, что я знал.

Все, что у нас было, – тропы, свежий воздух, немного воды и еды и наши тренированные тела – это все, что нам было нужно, чтобы бежать по земле и вместе с землей. Когда я увидел счастье на лицах Кайла и Тони, это напомнило мне, что это все, что мне нужно. Это вообще было все, что кому-либо нужно для счастья.

Как же так получилось, что я забыл о таких простых удовольствиях? Я хотел вернуться к этому состоянию наивности и благодарности за все, какое и у Тони, и у Кайла получалось само собой, без особых на то усилий. Я хотел бегать как раньше, с восхищенным взглядом на бег, какой бывает у новичков, со всей страстью, свободно, не стараясь оправдать чьи-то ожидания.

Мне хотелось быть как хиппи. Жить в палатках, ездить куда глаза глядят. Я хотел забыть о Леа, забыть о том, что надо зарабатывать на жизнь физиотерапией и быть тренером, развивая свою карьеру в сверхмарафонском беге. Я всю жизнь работал, с детства. Я жалел, что не посвятил какое-то время самому себе. Я хотел просто бегать, жить только настоящим, искать пределы своих возможностей, но при этом не нести ни за что ответственность.

Когда я вернулся в Сиэтл, мы помногу общались с одним моим другом, Уолтером, он тогда тоже был один. Мне нужно было выйти из своего замкнутого круга. Даже бег на длительные расстояния больше не приносил мне мир и спокойствие, как это было раньше. Так что мы с Уолтером часто бывали в барах, играли в бильярд, пили немного больше пива, чем обычно, флиртовали с женщинами. Мне нужно было во всем разобраться.

Я записался добровольцем на забеге на острове Оркас. На одном из участков маршрута я заметил огромное полое дерево и подумал, как было бы здорово забраться туда и не вылезать. Я чувствовал себя опустошенным, как то дерево.

Бег помогал мне с самоопределением в качестве спортсмена. Он помог мне отточить дисциплинированность, развить силу и направил меня в сторону более здорового образа жизни и правильного питания. При помощи целеустремленности, с которой я достигал своих целей, я в конце концов достиг бесценного умения: способности к самозабвению, к пребыванию только в настоящем, к благодарности за каждый текущий момент. Но теперь даже мысль о беге не вызывала никаких чувств.

Уолтер посоветовал мне сходить к психологу. Тот посоветовал полгода психотерапии. Я сказал, что это невозможно.

Большинство более-менее близких знали, что я тогда чувствовал. Да даже все, наверное, знали. Но однажды Дэйв Терри, друг, с которым мы не просто соревновались иногда, но и достаточно хорошо друг друга знали, высказался об этом очень точно. Дэйв был человеком чутким, мыслителем, в отличие от большинства ребят, которых я знал. Он работал радиологом в отделе мышечно-скелетных тканей человека и к работе своей относился четко и ответственно. Из всех, кого я знал, его образ жизни казался мне наиболее сбалансированным. Он каждый день ездил на работу на велосипеде 10 миль в одну сторону. Он любил поесть и провести время в компании хороших собеседников. Он любил женщин, и они постоянно вокруг него увивались.

Мы как-то сидели на кухне, распивали пиво.

Он сказал:

– Скотт, в жизни иногда бывают черные полосы. Но потом все станет лучше, и это поможет твоему личному росту. Ты просто пока этого не видишь.

Я продолжал бегать. Записывался на разные забеги на 50 километров или 50 миль. Я ставил личные рекорды на многих забегах в начале года. Например, на забеге на 50 километров Way Too Cool 50К, а на следующий день – на забеге на 50 километров Chuckanut 50К. Потом я поехал в Европу и попытался соревноваться в забеге на Монблан, но мне пришлось сойти с дистанции из-за травмы колена. Я остался в Европе, поездил по разным странам, бегал, ездил на велосипеде, был на вечеринке в Доломитах в Италии, вместе с Дасти. Затем поехал в Грецию и выиграл «Спартатлон» в третий раз (поставив личный рекорд на этой трассе). В Афинах, Спарте, да и по всей Греции меня приветствовали как героя.

Когда я наконец-то вернулся в Америку из Европы, я не мог усидеть на месте. На свой тридцать пятый день рождения я поехал в Лас-Вегас на забег на 50 километров с Халом, Яном и Дженн Шелтон, мы с ней подружились после забега в Медном каньоне. Мы здорово тогда погуляли, и я пришел третьим. И если это была черная полоса, я ее не заметил. Бег всегда отвечал на все мои вопросы, решал мои проблемы. Может быть, и тогда так и получалось.

В ноябре я поехал в Техас, на забег, отличающийся от всех тех, что я бегал раньше. На сверхмарафонах обычно дистанция и условия маршрута являются константами, а время прохождения дистанции становится переменной, отображающей личный успех (или публичный провал). На некоторых сверхмарафонах эти параметры меняются местами. На таких забегах фиксированной величиной является время. Бегуны бегают по кругу, снова и снова, и обычно круг чуть меньше мили, в течение 24 часов. Выигрывает тот, кто пробежал как можно более длинную дистанцию.

И даже самые тренированные и быстрые сверхмарафонцы считают, что монотонность 24-часовых соревнований – это испытание для сознания и эмоциональная нагрузка, которые могут оказаться непосильными многим.

С точки зрения физиологии, нагрузки на мышцы и расхода энергии, 24-часовой забег ничем особо не отличается от обычного сверхмарафона. Только тут нет горных троп и диких цветов, на которые можно полюбоваться, нет горизонта или горного пика вдали, на который можно ориентироваться, измеряя свой прогресс на забеге, нет никого позади или впереди, с кем можно было бы соревноваться, нет одиноких рассветов и сумерек, когда можно погрузиться в свои мысли. И самое важное – нет финишной черты, есть просто момент, означающий окончание забега.

Еще не так давно люди, изредка бегающие по выходным, удивлялись, зачем кто-то бегает марафоны. Марафонцы и сегодня несколько удивляются дистанциям больше 42 километров. И даже среди сверхмарафонцев есть те, кто не видит смысла в 24-часовых забегах. Я и сам этого не понимал, пока в 1999 году мне в руки не попалась книга «Сверхмарафон» Джеймса Шапиро.

Конечно, соревнования на сверхдлинных дистанциях начали проводить гораздо раньше, чем это было зафиксировано в письменных источниках. Существует документальное свидетельство о суточном забеге, который состоялся в 1806 году в Англии. Авраам Вуд и Роберт Барклай Аллардис поспорили на 600 гиней, что каждый из них выиграет забег по дороге от Ньюмаркета до Лондона. Толпы болельщиков были огромные, погода ужасная, а участников в итоге обвинили в мошенничестве. Так или иначе, но суточный бег как вид спортивного состязания состоялся в XIX веке, хотя концепция суточного бега появилась намного раньше, еще во времена, когда люди измеряли время по солнечным часам. Древнегреческие историки писали о бегунах, которые бегали от рассвета до рассвета. А в книге «Индейский бег» Петра Набокова описываются ритуальные забеги индейцев, время которых также определялось циклами смены дня и ночи («Бегуны своей силой поддерживали движение солнца по небосклону»).

В 1870-х годах появился подвид 24-часового забега – шестидневное соревнование, в течение которого участники пытались преодолеть как можно большую дистанцию. Но с течением времени этот вариант состязания перестал привлекать внимание бегунов, и с 1890-х годов такие старты прекратились.

А забеги на 24 часа тем не менее продолжались. В 1953 году великий Артур Ньютон, основоположник методики медленного длительного бега, при содействии Британского клуба любителей бега по дорогам организовал и провел суточный забег. С тех такие забеги стали проводиться в Италии, Южной Африке, Новой Зеландии и даже в США. Первым международным соревнованием стал забег в швейцарской Лозанне в 1981 году.

Победитель, француз Жан-Жиль Буске, пробежал тогда 272 километра 624 метра (169,3 мили).

В 1984-м грек Яннис Курос пробежал 177 миль в Квинсе, в Нью-Йорке, последнюю милю он преодолел за 28 минут. Но это было для него только начало. На следующий год под ливневыми шквалами урагана «Глория», при скорости ветра 27 метров в секунду, Курос пробежал 178 миль. И на этот раз последнюю милю он не шел пешком.

В 1996-м в суточном забеге на стадионе Курос пробежал чуть больше 182 миль, а в 1997-м – 188 миль и 1200 метров. Никто до него не пробегал столько за 24 часа: он превысил существовавший тогда рекорд на целых 17 миль. Эта дистанция равнялась семи марафонам с пятью милями. Среднее время на этих «виртуальных» марафонах равнялось 3 часам 19 минутам. Когда Курос завершил забег, он сказал: «Это рекорд на века». Я и не собирался бить его рекорд. Я считал, что Курос был прав, когда это говорил. Но я хотел как можно ближе приблизиться к этой вершине.

Я выбрал забег Ultracentric Experience в районе Далласа. Я посчитал, что, во-первых, это будет достойное испытание, а во-вторых, возможно, мне удастся установить рекорд США. А еще я выбрал этот забег потому, что маршрут, судя по словам организаторов, должен был быть без подъемов и спусков. Но дистанция оказалась совсем не плоской. У меня накапливалась усталость, удручала неизменность всего вокруг. После восьми часов, пробежав 50 миль, я сошел. У меня не было никаких шансов установить рекорд США, и к тому же бежать 24 часа подряд даже по плоской трассе сложно, а по трассе с двумя горками – просто безумие.

Я полетел в Миннесоту повидаться с мамой. Когда я был в доме сестры, я позвонил своей подруге в Южной Калифорнии. Ее звали Дженни, мы к тому времени были знакомы уже восемь лет. Дженни работала в компании Montrail, которая была моим спонсором. У нас с Дженни было много общих знакомых, мы постоянно пересекались на разных встречах бегунов. У нее были длинные черные волосы, а ее широкая улыбка была просто ослепительной. Она отличалась особой прямотой суждений, и мы здорово подружились.

Я все еще не мог заставить себя вернуться в Сиэтл. Мне хотелось попутешествовать. Дженни недавно перешла на работу дизайнером в компании Patagоnia и переехала в город Вентура. Она пригласила меня к себе, и идея поездки к пляжам в солнечный калифорнийский край показалась мне более заманчивой, чем возвращение в холодный ноябрьский дождливый Сиэтл. Я когда-то сказал своему другу Луису Эскобару, что хотел бы поработать добровольцем на 50-километровом забеге в Санта-Барбаре. А теперь я размышлял, не переехать ли туда вообще. В общем, я решил съездить разведать обстановку. Я сказал Дженни, что прилечу в Калифорнию прямо из Миннесоты. Она в ответ спросила, не устал ли я от переездов, может, лучше сначала вернуться домой в Сиэтл. А я ответил, что сейчас мне кочевой образ жизни кажется домом.

Я остановился у Дженни. Мы бегали вдоль пляжа, разговаривали о наших отношениях с другими людьми, о жизни. Мы ездили на фермы собирать апельсины и гранаты, готовили, и я проводил много времени в уединении, пока она работала. Я наконец-то чувствовал покой в душе, счастье. И улетал в Сиэтл полным уверенности в себе.

Если бы я только знал, что мне предстоит, возможно, я бы попытался продлить это время.

В начале 2009 года у меня случилась травма – болезненное воспаление соединительной ткани, проходящей через стопу. Я старался сделать все возможное, чтобы вылечиться: подкорректировал тренировки, бегал босиком по песку и траве, прикладывал лед, старался укрепить мышцы стопы. Иногда я себя чувствовал прекрасно, но иногда боль в стопе была настолько острой, что тренировки приходилось сокращать.

А потом позвонила Леа и сказала, что она обратилась к адвокату. Она хотела получить права на мой тренерский бизнес, мой кабинет физиотерапии, да еще и доходы с моей беговой карьеры.

Для меня это все означало жизнь, полную тренировок, работы и соревнований только ради того, чтобы отдавать ей все, что заработаю, оставив себе лишь небольшую сумму на жилье и еду, да и то на последнее – вряд ли. Я опять возвращался к жизни в долг. Я только пару лет назад расплатился с прежними долгами. И был ужасно разозлен, напуган перспективой банкротства. Я решил перестать участвовать в соревнованиях, исчезнуть, работать на местной ферме с оплатой, достаточной разве что для выживания. Так я заодно мог чаще встречаться с мамой.

Перед тем как «уйти в подполье», я поехал повидаться с Яном и Халом. Я был рад встретиться с ними, побегать вместе. Как-то мы пробежали круг в 15 миль в местечке у дамбы Эпплгейт, неподалеку от Медфорда, а потом сидели в ресторанчике, ели буритто и пили пиво. В тот вечер я понял, что, пока представлял себе уединение и работу на ферме, я забыл, насколько важна для меня дружба. Я был потрясен иронией судьбы – самых близких друзей мне дал спорт, требующий одиночной работы, изоляции и умения полагаться только на себя самого. Сверхмарафоны – это не командный спорт, но дружба, которую он подарил мне, оказалась самой крепкой.

И Ян, и Хал были опытными, умудренными бегунами. Они, как и я, были одними из немногих сверхмарафонцев (нас таких человек двадцать) 1990-х годов. Молодые бегуны звали нас «старой гвардией». Мы постигли самую суть сверхмарафонского бега. Но мы также знали и то, что понимают далеко не все молодые бегуны: как легко растерять понимание того, что важно на самом деле, погнавшись за славой и победами. Уверен, то же самое говорили о нас и ветераны прошлого.

И, как все ветераны, мы в тот вечер пили пиво и болтали о том, чего же не хватает молодому поколению в сверхмарафонском беге. Мы говорили о том времени, когда не было ни интернета, ни твиттера, ни мобильных, и тогда, чтобы добиться славы или чего-то еще, например спонсорства, действительно нужно было здорово постараться. Например, выиграть Western States, и даже не один раз (например, Хал выигрывал этот забег дважды). А теперь, говорили мы, любой может написать в блоге о том, что, например, такой-то бегун «отбегался» (так писали и обо мне) или что такой-то бегун стал «грозой сверхмарафонов» (хотя парень на самом деле пробежал всего лишь местный сверхмарафон, а то и просто марафон). Мы поднимали тосты за времена, когда «спонсорство» означало пару кроссовок и в лучшем случае шорты, и только если тебе невероятно повезет – оплату поездки на забег. Мы говорили о сёрферах, путешествующих в погоне за вечным летом и океанскими волнами, что они правильно делают, и о скалолазах в парке Йосемити, и что, даже несмотря на то что и в эти виды спорта постепенно начинают приходить инвестиции, настоящие спортсмены всем этим занимаются из любви к самому спорту и из солидарности друг с другом, тем самым заставляя себя расширять границы возможного.

Я тогда упомянул, что сейчас легко критиковать кого угодно в интернете. Ян, который с тех пор как пробежал со мной в качестве пейсера на Western States в 1999-м, очень серьезно относился к любой критике, сказал: «Тебе надо вернуться на этот забег и выиграть его еще раз. Тогда они все заткнутся».

– Да, – ответил я, – идея неплохая, но мне не подходит.

Я рассказал ребятам о своем плане «уйти в подполье», так что мне сейчас не до бизнеса и беговой карьеры.

Ян расхохотался:

– Да ладно, давай, езжай туда, сделай всех и оплати все счета. Вот и все.

Вскоре после того вечера представители моего спонсора Brooks Sports обратились с просьбой об участии в забеге Western States. Не знаю, то ли из желания доказать что-то другим, то ли из желания выполнить просьбу Brooks, но я согласился.

Не понимаю, из-за чего все произошло: то ли эта пяточная шпора не зажила, то ли сказался недостаток тренировок, то ли виноват вирус, который я подхватил за несколько недель до старта, но я был в неважной физической форме. Знаю точно: в эмоциональном плане в голове у меня все еще царил хаос. На отметке 40 миль, когда пробегал вниз по каньону Дедвуд, я заметил навесной мост, пересекающий одно из русел Американ-ривер. Тропа шла в подъем на 600 метров на протяжении трех километров к станции помощи «Чертов Палец». Еще через три станции был город Форест-Хилл, и там был Дасти. Если бы я добежал до него, я бы мог завершить забег. Просто завершить дистанцию. Дасти на меня бы наорал, нашептал что-то, попытался заманить дальше.

– Шаг за шагом. Ты хочешь быть кем-то в этой жизни?

Но вместо того чтобы рвануть вверх к перевалу, я спустился, прыгнул в прохладные воды реки и поплыл. Раньше я даже представить себе не мог остановку во время Western States 100 (да и во время любого другого забега), чтобы пойти поплавать. Вода меня оживила, все волнения исчезли. Я лежал в воде и смотрел в бирюзовое чистое небо. У Дасти в этом забеге точно не получится ничего с его колдовством. Мой забег заканчивался прямо здесь.

Уже потом, когда я бродил по маршруту, подбадривал бегунов, благодарил добровольцев, чего я раньше не мог сделать, я пытался почувствовать себя хотя бы один раз в жизни обычным зрителем. Я вернулся к реке у брода Роки-Чоки. Там был и Дэйв Терри, он пришел поработать добровольцем. Мы, два ветерана, сидели у реки и болтали. Я сказал, что сошел с дистанции, и он ответил, что ничего страшного, мне ничего никому не надо доказывать. Что иногда и завершение дистанции, и даже победы не дают ответов на наши вопросы. Сказал, что у всех бывают сложные времена и что именно в такие времена мы узнаем о себе много нового. Сказал, что у меня все будет в порядке. Дэйв всегда был одним из лучших бегунов, но никогда не был самым лучшим. Может быть, поэтому он был таким отзывчивым.

Постепенно действительно все становилось на свои места. Или по крайней мере так казалось. Я полюбил Дженни, и она ответила взаимностью. Мы жили то у меня в квартире в Сиэтле, то у нее в Вентуре в Калифорнии. Мы то выбирались к гейзерам, то забирались на скалы, то ездили на концерты живой музыки в Лос-Анджелес. Как-то весной мы отправились на пробежку по тропе вдоль Тихоокеанского хребта. Провели на ней часа четыре: в основном фотографировались, нюхали цветочки (в буквальном смысле!), валялись в траве, смотрели на небо и просто наслаждались красотой вокруг. Дженни еще со школьных времен была вегетарианкой и постепенно переходила на веганское питание. И я готовил тайский карри с тыквой, роллы с авокадо и тофу, блины из муки из восьми круп с клубникой. Дженни очень понравилась идея самостоятельного помола муки, она такого никогда раньше не видела. Когда мы были в Вентуре, то ходили на фермерские рынки или гуляли по окрестностям, собирая гуаву, инжир или авокадо. Мы бегали по пляжу и делали свежевыжатый сок из апельсинов, собранных прямо с деревьев на соседней ферме. Все это помогло мне забыть тот факт, что в течение года я не выиграл ни одного забега.

Я решил, что постараюсь вернуть себе былую славу на сверхмарафонском забеге на 105 миль на Монблан (Ultra Trail du Mont Blanc – UTMB) во Франции.

Маршрут этого забега проходит по территории трех стран по склонам Монблана, набор высоты составляет 30 000 футов, столько же составляет и спуск. На этот забег ежегодно собираются две тысячи человек. Это в некотором роде эквивалент «Тур де Франс» в мире сверхмарафонского горного бега на 100 миль. Я к тому времени уже дважды пытался покорить эту дистанцию. В 2007-м я сошел с дистанции посередине маршрута из-за острой боли в лодыжке, которую повредил шестью неделями раньше на Hardrock 100. На следующий год я приехал за несколько недель до старта: так как я воочию видел только пятьдесят из ста миль маршрута, то решил пробежать всю дистанцию за три дня в компании с моими итальянскими друзьями. А потом решил присоединиться к группе французов. И всего через 12 часов после окончания трехдневного «турне» я отправился в четырехдневное с командой Team Lafuma, в составе которой были Джулиан Хорьер, Карина Херри и Антуан Гильон. Я никогда в жизни до этого не бегал столько за неделю с таким набором высоты (60 000 футов на 200 миль). Это было чересчур. На следующий день после возвращения из этого «путешествия» у меня разболелось колено (хондромаляция коленного сустава, иначе «колено бегуна»), и оно продолжало ныть дней десять. Я делал все, чтобы облегчить боль. В день забега, после того как я продержался на втором или третьем месте в течение долгого времени, колено болело уже так, что я не мог бежать под горку. Я сошел с дистанции на 75-й миле.

В 2009-м я был в хорошей форме, и сознание мое было в порядке. Дженни тоже решила бежать этот забег, а Дасти – выступить в роли группы поддержки. (На этом забеге запрещено участие пейсеров.) Но я не рассчитал, что будет дождь и туман. Сначала я бежал неплохо, был в первой десятке – до тех пор, пока не заблудился. Я вернулся на маршрут и продвинулся на третье место. И тут у меня начались спазмы желудка. Последние миль двадцать я с трудом сдерживал рвоту. Но к тому моменту я уже был решительно настроен на завершение дистанции. Я финишировал за 26 часов, на 18-м месте.

Когда я пересек финишную черту и диктор, объявлявший имена финиширующих, передал мне микрофон, первое, что я сказал, было: «Быть частью UTMB для меня большая честь».

– Горжусь тобой, Джурка! – проорал Дасти.

На следующий день Дасти был уже «группой поддержки» Дженни, и мы оба за нее болели. Она тоже завершила этот забег, и это была ее третья попытка.

Я завершил забег, который хотел завершить. Нам с Дженни было хорошо вместе. Все складывалось отлично. А потом 25 сентября позвонил Скотт Макобри и сказал, что Дэйв Терри покончил жизнь самоубийством. Он недавно перенес операцию на ноге и не смог вернуться к бегу. Никто из нас и не догадывался, что он всю жизнь боролся с депрессией. Дэйву было 55 лет.

После похорон Дэйва мы с его друзьями собрались в домике Скотта на Хрустальной горе, неподалеку от маршрута пятидесятимильного забега White River в штате Вашингтон. Дэйв участвовал в этом забеге раз десять, а может, и больше. Мы и смеялись, и говорили о том, какой душевный и отзывчивый это был человек, как нам всем будет не хватать его, какую особенную роль он сыграл в жизни каждого из нас.

Дасти там тоже был, и мы с ним ругались даже на похоронах, и это было чересчур. Он все говорил: «Хочешь посоревноваться по-настоящему – давай, пробеги марафон быстрее меня» или: «Не забудь, у кого лучше время на 100 км». Он тогда еще напомнил мне, сколько у него домов (два), смеялся над тем, сколько я денег отдал при разводе. После той встречи он мне больше не звонил. Только присылал эсэмэски с текстом типа «Да ты слабак».

Я-то знал, что четыре месяца назад один друг Дасти покончил жизнь самоубийством. И думал, что это все отголоски горя, так что просто отшучивался.

Через месяц я решил вернуться на дорожки парка в Кливленде. Там проводился суточный забег. По кругу в 1,6 километра, по бетонной дорожке. Я позвонил Дасти, чтобы спросить, не хочет ли он вместе со мной и Дженни туда поехать. Я оставил голосовое сообщение. Но он не ответил. Тогда Дженни решила сама ему позвонить.

Он отказался: «Я устал быть мальчиком на побегушках для Джурки».

Несмотря на то что в школе Дасти был лучшим спортсменом, он не стал зарабатывать на жизнь спортом. Когда Дженни рассказала мне, что он ей ответил, я попытался переосмыслить то, что происходило со мной в последний год. Вышла книга «Рожденный бежать», и ее появление было феноменально успешным, да и книга сама по себе была феноменальной. Обо мне постоянно писали в журналах. А тем временем мы с Дасти продолжали общаться как обычно. Может, ему не давала покоя слава «Джурки», его школьного друга, не отличавшегося особыми талантами? Что я особенно ценил в беге – это то, как он укреплял и обогащал взаимоотношения между людьми. Как могло случиться, что именно из-за бега разваливались отношения с моим лучшим другом – отношения, такие важные для меня?

Все, что я мог сделать тогда, я сделал: я перестал пытаться наладить с ним контакт. Я не писал и не звонил, я не просил Дасти помочь мне на забегах. Я не приезжал к нему в гости. И мне его не хватало.

Я приехал в Кливленд холодным, промозглым октябрьским днем, в выходные, и сошел с дистанции на 65-й миле. Я все еще не восстановился после Монблана. Душа и сердце все еще не восстановились после всех свалившихся на меня событий.

Через пять месяцев после этих событий я позвонил из Миннесоты Дженни и попросил ее прилететь.

– Мама, – сказал я, – это Дженни, я тебе столько о ней рассказывал.

Мама ничего не сказала, она не могла говорить. Но я знал, что она все поняла. Мы с Дженни были с мамой в течение всех трех последних маминых дней. И пока я заботился о маме, Дженни заботилась обо мне, заставляя меня есть, спать, время от времени выходить на свежий воздух. Мы ставили диски Селин Дион, мамины любимые, и подпевали.

Я спал в кресле в маминой палате, а Дженни – в небольшой квартирке в подвале больницы.

Тогда в первую ночь я увидел, насколько маме было страшно. Она всегда говорила, чтобы за нее не волновались. «Я сильная», – отвечала она всем, кто спрашивал, как у нее дела. «Я сильная». Но прежде чем мама впала в беспамятство, она вела себя так, как будто пыталась убедить себя, что этот последний порог она сможет преодолеть сама, что она сама может пройти то, чего мы все так боимся.

Она умерла 22 марта. Последние несколько часов ее жизни я был с ней, гладил ее по голове и говорил: «Не бойся, я с тобой, рядом». Я рассказывал, что благодаря ей научился хорошо готовить. Я говорил, что благодаря ей стал есть больше свежих фруктов и овощей. Я говорил, что стал бегать благодаря ей. И сказал, что помню ее маленький огород у нашего дома в тупике улицы. Что я помню неотесанную деревянную ложку, как она держала мои руки своими руками и водила этой ложкой. Я сказал, что помню тепло ее рук. Что люблю ее и что всегда буду о ней помнить.

Я так и не смог сказать ей о том, что я чувствовал себя потерянным в этой жизни.

Пудинг из семян чии с сиропом рожкового дерева

Я стал готовить для себя этот пудинг в первые годы забегов Western States. Когда я собирался в горы, мне хотелось взять с собой пищу, богатую белком, – для восстановления после вечерних пробежек и в качестве десерта к ужину. У сиропа рожкового дерева густой вкус, напоминающий вкус шоколада. После того как я побывал в Медном каньоне, я добавил в блюдо семена чии. По констистенции получилось похоже на пудинг из тапиоки. Когда я даю попробовать этот пудинг друзьям и знакомым, они удивляются, что в нем есть тофу.

Ингредиенты:

примерно 500 г мягкого тофу, как следует отжать

3 ч. л. кленового сиропа

3 ч. л. молотых плодов рожкового дерева или какао

1 ч. л. пасты мисо

1 ч. л. экстракта ванили

2 ст. л. семян чии

свежая зелень мяты

Смешайте в блендере в течение 2 минут тофу, кленовый сироп, молотые плоды рожкового дерева, мисо и ванильный экстракт. Перелейте смесь в глубокую плошку, добавьте семена чии. Поставьте в холодильник на 10–20 минут. Подавайте в небольших чашках с зеленью мяты.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.