Добили!

Добили!

Боброву в 49-м году, когда его швырнули на борт хоккейной «коробки», сильно ушибли грудь. Постарался Сеглин, о котором так однажды вспоминал писатель Станислав Токарев: «…вислоплечий, сутулый Сеглин смотрит в глаза Боброву и посмеивается, заранее предвкушая, как будет принимать его на грудь и под смех трибун швырять через бортик в снег». После смерти Боброва Сеглин стал во всех интервью уверять, что они были со Всеволодом друзья не разлей водой… В дальнейшем кардиограмма неизменно «приписывала» Боброву инфаркт. Белаковский, 30 лет пользовавший друга детства, нередко при заполнении бобровской курортной карты уверял коллег-медиков, что ЭКГ ошибается, что никакого инфаркта у Боброва нет, а налицо зарубка от хоккея.

К сожалению, большой спорт оставляет немало следов на сердце любой звезды, особенно становящейся тренером. Не могут пройти бесследно незаслуженные отстранения от работы. Боброва отправляли в опалу несколько раз в футболе и однажды, как я рассказывал, в хоккее, причем после триумфального выступления руководимой им сборной СССР. Всеволоду еще не было 60 лет, когда у него участилась аритмия, пошли сердечные приступы. Особенно худо стало после футбольного чемпионата СССР 1978 года. В госпиталь, откуда ему не суждено было вернуться, он в 79-м попадал дважды.

Последний раз Боброва выставили за дверь армейского клуба после полутора лет работы. Вот этот удар оказался роковым.

Бобров принял команду в мае 77-го года, оставшиеся до финиша месяцы ушли на обкатку. В следующем сезоне дела у армейцев пошли на лад. В середине лета они вели борьбу за лидерство с динамовцами Тбилиси, в итоге ставшими чемпионами. Но после проигранного матча тбилисцам футболисты ЦСКА попали в полосу неудач – склоки, ссоры, внутрикомандные разборки, о чем я упомянул в одной из предыдущих глав, не могли не сказаться на результатах игр. Появившиеся бузотеры ускорили увольнение Боброва и укоротили его жизнь.

Правда, мир и лад восстановили быстро, но подняться выше шестого места армейцы не смогли. Это было повторение достигнутого в 69-м году, когда Бобров после окончания сезона также получил расчет.

Теперь на беду Боброву спортивный комитет министерства обороны СССР возглавлял контр-адмирал Николай Шашков. Будучи капитаном первого ранга, он в 67–68 годах командовал атомным подводным ракетоносцем, который в случае высадки американцев и израильтян на побережье Сирии должен был выпустить на Израиль восемь крылатых ракет П-6 с ядерными боеголовками, после чего на древней библейской земле вспыхнули бы, как минимум, восемь Хиросим.

В то время, о котором я пишу, никто таких подробностей из жизни Шашкова сообщить не мог. Олег Лопатто, давний приятель Боброва, служивший в ЦСКА и хорошо знакомый с некоторыми генералами из центрального аппарата Министерства обороны, однажды поведал мне, что Шашков – в недавнем прошлом подводник. Подобная информация вызывала недоумение. Как, почему человек, дослужившийся до адмиральских погон, вовсе не штабная крыса, вдруг оказался на спортивной работе? Неужели благодаря новому назначению Шашкову давали возможность отойти от подводной службы?

Рулить армейскими спортсменами тогда было легко – команды ЦСКА в баскетболе, волейболе, гандболе, хоккее, а военные моряки в водном поло регулярно выигрывали чемпионаты СССР, их игроки едва ли не в полном составе входили в сборные страны. Вот только футболисты ЦСКА огорчали. Корень зла самые главные военачальники страны искали в тренерах; после ухода в 1973 году Николаева в наставниках армейского клуба побывали Агапов, Тарасов, Мамыкин, наконец, Бобров.

Тем временем СССР готовился к московской Олимпиаде, намереваясь собрать невиданный урожай золотых медалей (в итоге так и получилось – было завоевано 80 наград высшего достоинства). В игровых видах спорта, самых престижных, не вызывала озабоченности игра сборных команд СССР, скомплектованных преимущественно из армейских и флотских спортсменов, с которыми занимались их же клубные тренеры. Вот только в самом популярном виде – футболе – сборная СССР не радовала.

Перед московской Олимпиадой игровые виды курировал Валентин Сыч, назначенный в 75-м году заместителем председателя Спорткомитета СССР. Это потом его жизнь крепко поломала, а тогда он был очень амбициозным, резким, своенравным.

Создается впечатление, что у кого-то из двоих – Шашкова или Сыча раньше, а может примерно в одно время, возникла мысль, что отечественный футбол может выручить Советская Армия, как она выручает страну в других видах спорта. Считалось, что если будет сильной команда ЦСКА, то отлично пойдут дела и у сборной СССР. Но вот беда: у армейских футболистов нет тренера, как в других видах спорта, достойного возглавить сборную СССР.

Бобров-тренер некоторое время оставался невостребованным после того, как его несправедливо отстранили от сборной СССР по хоккею после победы на чемпионате мира и Европы 1974 года. Душа звала его в футбол, где проявляли к нему интерес. Так накануне 75-го года на него имел виды министр путей сообщения СССР Борис Бещев, подославший к опальному хоккейному тренеру гонца – заслуженного мастера спорта и заслуженного тренера СССР Николая Морозова, с которым Всеволод играл за ВВС. Речь шла о том, чтобы Бобров принял футбольную команду московского «Локомотива». Однако Всеволод предпочел воспользоваться другим приглашением, поступившим примерно в те же дни, – от алма-атинского «Кайрата», с которым он проработал один сезон, после чего стал консультантом по футболу в спорткомитете Министерства обороны (еще до появления подводника Шашкова).

Но кандидатуру Боброва для сборной СССР по футболу никто не рассматривал – Сыч на дух не переносил его после хоккейного чемпионата мира 74-го года. На одном из инструктажей для спортивных журналистов (им сообщалось, как и что писать, – практиковалась такая форма работы со средствами массовой информации) Сыч прямо сказал, что, хотя Бобров и был великим спортсменом, но мы не позволим ему устраивать матчи с фиксированными ничейными результатами (так тогда называли ничьи, в наши дни окрещенные договорными). А имел он в виду нулевую ничью во встрече ЦСКА – «Торпедо» (Москва), которая протекала неинтересно. А «мы» в устах Сыча – это Спорткомитет СССР и ЦК КПСС.

Как же примечательна цепочка обстоятельств, выстроившаяся в связи с освобождением Боброва в 78-м году! Зная, что Шашков ищет замену Боброву, Сыч предложил бывшего игрока киевского «Динамо», «Черноморца» и «Шахтера» Базилевича (они вместе учились в украинской столице в институте физкультуры), долгие годы работавшего помощником Лобановского и удостоенного звания заслуженного тренера СССР в связи с победой в 1975 году динамовцев Киева в розыгрыше Кубка кубков.

Шашков согласился с Сычом принять в ряды ЦСКА Базилевича, но этот тренер появился в столице через сезон, ибо у него поначалу не заладилось с получением положительной характеристики с прежнего места работы (одного лишь благословения Сыча для армейских кадровиков было недостаточно). Поэтому на место Боброва на исходе 78-го года пришел работать Шапошников.

Бобров всегда верил, что справедливость рано или поздно должна восторжествовать, а порок будет наказан. Попав в последний раз в опалу, он отправился искать правду в Центральном Комитете партии. Попал к Марату Грамову, заместителю заведующего отделом ЦК, будущему председателю Спорткомитета СССР, будущему главе Олимпийского комитета СССР, депутату Верховного Совета СССР 11-го созыва, избранному на XXVI съезде партии кандидатом в члены ЦК КПСС.

Всеволоду казалось, что Грамов, выслушав его исповедь, моментально позвонит Шашкову и попросит немедленно пересмотреть историю с освобождением старшего тренера футбольной команды ЦСКА. Именно так или примерно так показывали всегда на сцене или в кинофильмах ответственных работников ЦК КПСС, не говоря уже о партийных лидерах, когда к ним обращались несправедливо обиженные люди.

Каким же наивным человеком оказался на исходе жизни великий Всеволод Бобров! Я поражаюсь – неужели он не знал, что Шашков и Сыч, снимая старшего тренера ЦСКА и расчищая место для будущего руководителя футбольной сборной СССР на Олимпийских играх в Москве, получили одобрение в ЦК КПСС, быть может, от того же Грамова. А Сыч, наверняка, напомнил аппаратчикам ЦК, как Бобров в Хельсинки оскорбил инструктора Центрального Комитета, вместо того, чтобы прислушаться к справедливой (другой не могло быть) критике со стороны ответственного партийного работника…

Выслушав Боброва, Грамов сказал, что случившееся – безобразие, лишний пример, как в спортивных обществах и ведомствах могут расправиться со специалистами, но в Центральном Комитете партии ничем не могут помочь ни Боброву, ни любому другому уволенному, поскольку не вмешиваются в деятельность того же спорткомитета Министерства обороны.

Боброву ничего после этого не оставалось другого, как отправиться в поисках истины в соседний кабинет к Евгению Тяжельникову, главе Отдела пропаганды ЦК, в дальнейшем отправленному послом в Румынию.

Миллионы телезрителей в свое время были свидетелями, как излучающий радость Тяжельников с трибуны очередного партийного съезда показывал его делегатам газету примерно полувековой давности, а затем, захлебываясь от восторга, читал выдержки из нее. Речь шла о начале трудовой деятельности Леонида Ильича. После этого выступления Тяжельникова в стране начался новый виток прославления генсека.

Тяжельников еще со времен работы первым секретарем ЦК ВЛКСМ слыл радушным человеком, справедливым, принципиальным. Боброва он встретил приветливо. Выслушав посетителя, попросил зайти Грамова, а тот, завидев Боброва, прямо с порога, на одном дыхании выпалил шефу то же самое, что он сказал раньше у себя в кабинете.

Нетрудно представить, сколько переполоха наделал бы в спорткомитете Министерства обороны звонок члена ЦК КПСС Тяжельникова, лишь поинтересовавшегося бы, что случилось с Бобровым. Но Тяжельников, выслушав заместителя, как-то беспомощно развел руками, посмотрел на Боброва и изрек: «Вот ведь как получается!» А потом он вспомнил о своей лучезарной улыбке. Произнес при этом несколько ничего не значащих фраз и, выйдя изза стола для расставания, посоветовал Боброву, будто в издевку, заходить в ЦК и впредь («всегда рады вас видеть, если будет трудно, обращайтесь, не стесняйтесь, поможем»). Но больше Боброва никогда в ЦК КПСС никто не видел. До 1 июля оставалось чуть больше пяти месяцев.

Перед визитом в ЦК Бобров убеждал себя, что в истории с его увольнением не сумели разобраться в Министерстве обороны – в конце концов не сошелся клином свет на бывшем подводнике. Бобров однажды позвонил самому Устинову, причем с аппарата, где не нужно набирать номер, достаточно снять телефонную трубку и на проводе – министр обороны. Услышав голос Дмитрия Федоровича, Бобров представился, назвал звание – полковник и фамилию.

«Как же, как же, следим за игрой вашей команды», – послышалось в трубке, на что Бобров сообщил, что его недавно освободили от занимаемой должности и он больше не имеет команды.

Не в пример своему предшественнику Гречко, который регулярно встречался с армейскими спортсменами и тренерами и приезжал играть в теннис на корт ЦСКА, Устинов не числился в поклонниках спорта. 70-летний маршал и не скрывал этого, заметив Боброву в телефонном разговоре, что он не в курсе спортивных дел в армии, вот приедет его заместитель Соколов, который разбирается со спортом, выяснит, что к чему, после чего Боброву непременно сообщат результаты проверки поступившей от него информации.

Но от Устинова никто Боброву так и не позвонил. То ли министр, забыв о звонке знаменитого полковника, не отдал соответствующего распоряжения, то ли в его аппарате посчитали, что в расследовании нет уже смысла. Отдохнувший в Карловых Варах Соколов, сменивший позднее Устинова на посту министра, вернулся в Москву, когда футболисты ЦСКА уже пять недель тренировались под началом Шапошникова, – возвращать Боброва было нелепо.

Бобров обратился к Устинову не только как к министру. Был один подсознательный момент. У Михаила Андреевича Боброва, отца Всеволода, в свое время занималась большая группа учеников, многие из которых затем сильно преуспели в жизни. В их числе оказались будущие наркомы (министры). Но особенно часто Бобров-старший с теплотой, называя башковитым, вспоминал ученика по фамилии Устинов, который в возрасте 32 лет был назначен Сталиным народным комиссаром вооружения СССР.

Не посчитал Бобров нужным сказать министру-маршалу, что он – сын того самого мастера производственного обучения, с которым судьба свела будущего члена Политбюро в начале его трудовой деятельности. После такого напоминания, может быть, что-то дрогнуло бы в душе Дмитрия Федоровича, и тут же порученцы маршала по его приказу понеслись бы восстанавливать попранную справедливость в отношении Боброва или, по крайней мере, вся история с переменами на тренерском мостике в ЦСКА оказалась бы действительно, а не на словах, на личном контроле у самого Устинова. Да и Тяжельников с Грамовым поиному беседовали бы с Бобровым. Незавидной оказалась бы доля бывшего командира атомной ракетной подводной лодки «К-172», несшей службу в восточной части Средиземного моря…

Но Бобров не стал бередить душу старца воспоминаниями о юности. И в этом был весь Бобров. Воспользоваться магической фразой «Я – Бобров», он мог когда требовалось помочь родным и друзьям, но не ради себя. Даже в разговоре с министром, оказавшись выброшенным на обочину жизни…

От Тяжельникова и Грамова Бобров приехал ко мне в редакцию. Я никогда не видел его таким подавленным, чуть ли не слезы появлялись в его глазах, когда он пересказывал слова высоких партийных начальников. Внимательно этот рассказ слушал неожиданно заглянувший на редакционный огонек Сергей Сальников, который был на три года моложе Боброва и считал того своим кумиром. Кто-то сбегал за водкой. Кто-то принес сардельки, без которых не было тогда ни одного буфета. Водка в граненых стаканах казалась обоим мастерам, не избалованным судьбой, лишенной градусов, будто минеральной водой.

Боброва вскоре «бросили» тренировать мальчишек, хотя он никогда в жизни не занимался с юными футболистами. Но он редко выходил на работу, больше имея дело с кардиологами. На 57-м году жизни умер.

Добили.