4. Сквозь призму времени

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

4. Сквозь призму времени

ВОПРОС: Ваша страна дала несколько имен, поразивших шахматный мир, – Морфи, Пильсбери, Маршалл, Файн, Решевский… и Вы. Как Вы относитесь к тому, что заняли столь видное место в истории шахмат?

Р. ФИШЕР: Ничего определенного сказать не могу. Я не сторонник культа героев…

ВОПРОС: Вас не раз вдохновляли идеи мастеров прошлого. Значит ли это, что их фантазия была богаче, чем у современных шахматистов?

Р. ФИШЕР: Да. Они мыслили самостоятельно и творчески гораздо в большей степени, чем это делается в наши дни.

ВОПРОС: Сильнейший шахматист всех времен?

Р.ФИШЕР: Капабланка. (1961)

ВОПРОС: Кто из чемпионов мира Вам импонирует больше всего?

Р. ФИШЕР: Морфи и Стейниц. (1968)

ВОПРОС: А если выбрать кого-то одного?

Р. ФИШЕР: Морфи! Это был блистательный, фантастический шахматист. (1970)

ВОПРОС: Что Вы знаете о нем?

Р. ФИШЕР: Я читал книгу о жизни Морфи. Он происходил из богатой семьи в Новом Орлеане. Еще при жизни стал шахматной легендой. Совершил путешествие в Европу, где его противниками были шахматисты, с которыми он никогда прежде не встречался. И всех победил. Некоторым поначалу проигрывал, но потом, освоившись с их манерой игры, сокрушал. Причем не только слабых противников, но и таких, как Андерсен. Никто не остался непобежденным.

ВОПРОС: Однако наше время, вероятно, уже не может дать ни одного шахматного Колумба. Теперь побеждать труднее…

Р. ФИШЕР: Да… В моих партиях часто случалось, что я видел красивую комбинацию, но осуществить ее не удавалось, так как ее видел и соперник. Он мог, например, отдать пешку и перейти в затяжной эндшпиль. Но Морфи не виноват, что его противникам это часто бывало не под силу.

ВОПРОС: А если бы Морфи выступал в современных турнирах?

Р. ФИШЕР: Он добился бы хороших результатов, но надо месяцев шесть на подготовку. Впрочем, даже без этого он мог бы спокойно сесть за доску, играть и выигрывать.

ВОПРОС: Допустим, его противником стал Фишер…

Р. ФИШЕР: Мог бы Фишер победить Морфи? Да, однако он был великим игроком, редким талантом. Теперь шахматисты больше знают, теория усовершенствовалась и развилась. Морфи было бы тяжело играть и с мастерами, ибо они отлично знают теорию. (1969)

ВОПРОС: Значит, итог матча Фишер – Морфи был бы все-таки предрешен?

Р. ФИШЕР: Не знаю, чем бы кончилось дело… (1970)

ВОПРОС: Вы считаете себя лучшим шахматистом всех времен, сильнее Ласкера, Капабланки, Стейница, Морфи?

Р. ФИШЕР: Мне не нравится, когда такие вещи появляются в печати, но на Ваш вопрос я могу ответить только утвердительно. (1961)

ВОПРОС: Кого Морфи победил бы из современных шахматистов?

Р. ФИШЕР: Трудно сказать, но, как я уже отметил, он успешно выступил бы в турнирах.

ВОПРОС: Почему, на Ваш взгляд, Морфи отошел от шахмат?

Р. ФИШЕР: Возможно, он разочаровался в шахматной сцене и ее актерах. Морфи считал, что многие из них недостойны высокого предназначения шахмат. Особенно на него подействовал срыв матча со Стаунтоном. В ходе переговоров о матче Стаунтон всячески избегал встречи, потому что не сомневался в своем поражении. Но Стаунтон хотел представить дело так, будто Морфи отказался от игры.

ВОПРОС: Можно ли утверждать, что Морфи величайший шахматист в истории, даже не игнорируя довольно высокий уровень теории сегодняшнего дня?

Р. ФИШЕР: Трудно сказать. Шахматы прогрессируют… Здесь, как в боксе. Удалось бы кому-либо из боксеров прошлого победить Мохаммеда Али?

ВОПРОС: Охарактеризуйте стиль Морфи. В чем секрет его превосходства?

Р.ФИШЕР: Я восхищен его фантазией, стилем… А в двух словах… Очень емкий, блистательный стиль. Морфи отлично понимал своих соперников. Это главное. Он был великим шахматистом. Мне бы хотелось сразиться с ним.

ВОПРОС: А есть ли, на Ваш взгляд, партия, наиболее полно характеризующая его стиль?

Р. ФИШЕР: Прекрасная победа над герцогом Брауншвейгским и графом Изуар. Это была легкая партия, но многие легкие партии Морфи остались в истории как шедевры, настолько интересно он играл… Любопытно, что в одном моем сеансе одновременной игры в Сараево в двух партиях встретился тот же дебютный вариант. Может быть, мои соперники хотели проиграть так же, как консультанты против Морфи?

ВОПРОС: Вам нравится эта партия?

Р. ФИШЕР: Очень! Это исключительно красивая партия. Морфи и сам с удовольствием отозвался о ней.

ВОПРОС: А могли бы Вы по тому же принципу назвать десятку величайших мастеров в истории шахмат?

Р. ФИШЕР: Пол Морфи, Говард Стаунтон, Вильгельм Стейниц, Зигберт Тарраш, Михаил Чигорин, Александр Алехин, Хосе-Рауль Капабланка, Борис Спасский, Михаил Таль и Самуэль Решевский. (1964)

ВОПРОС: Охарактеризуйте каждого представителя Вашей десятки.

Р. ФИШЕР: Версия о том, что ПОЛ МОРФИ проиграл бы лучшим шахматистам современности, очень далека от истины. В матче Морфи победил бы любого из живущих сегодня. В открытых дебютах за последние сто лет не было значительных улучшений, и природного таланта Морфи было бы достаточно, чтобы победить лучших игроков XX столетия. По точности игры Морфи, вероятно, превосходил всех когда-либо живших шахматистов. Он обладал абсолютным видением доски и никогда не допускал промахов, несмотря на то, что играл очень быстро, лишь в редких случаях тратя на обдумывание хода более пяти минут. (У его противников на это часто уходили часы: шахматных часов в ту пору еще не существовало.)

Я переиграл несколько сот партий Морфи и неизменно поражался и восхищался его изобретательностью Порой мне нужно было минут двадцать, чтобы найти правильный ответ на ходы Морфи. Морфи никогда не терял присутствия духа в тяжелых позициях и находил возможности выигрыша в положениях, которые казались безнадежными. Вдобавок он обладал великолепной техникой в окончаниях. Пожалуй, ею единственная слабость, наиболее проявившаяся в матче с Андерсеном, заключалась в разыгрывании закрытых дебютов, как, например, голландская защита. Но даже в этих случаях находчивость Морфи обычно позволяла ему выходить из борьбы победителем.

Общеизвестно, что в 1859 году Морфи оставил шахматы. Его разочарование относилось больше к шахматистам, чем к самим шахматам.

ГОВАРД СТАУНТОН был самым глубоким исследователем дебютов всех времен. Как теоретик он выше, чем практик, но тем не менее он был сильнейшим шахматистом своего времени. Знакомясь с партиями Стаунтона, я обнаружил, что они носят абсолютно современный характер. В отличие от Морфи и Стейница, отвергавших фианкеттирование слонов, Стаунтон применял этот метод развития. Наряду со Стейницем он должен считаться первым современным шахматистом. Помимо создания стандартного типа шахматных фигур, слава Стаунтона покоится на четырех шахматных руководствах, вышедших из-под его пера.

Стаунтон, по всей видимости, боялся встретиться за шахматной доской с Морфи, и я думаю, что его опасения были вполне основательными: Морфи победил бы его, но их матч не был бы «игрой в одни ворота», как ныне полагают многие авторы. Матч прошел бы в упорной борьбе.

Стаунтону часто не удавалось побеждать более слабых шахматистов с такой же легкостью, как его современникам, в его партиях редко встретишь красоты. Но когда Стаунтон, играя черными, в закрытых системах сицилианской защиты фианкеттировал своего королевского слона, противники ничего не понимали в его действиях и в результате обычно оказывались разбитыми в пух и прах. А ведь то была не какая-нибудь «мелюзга», а лучшие шахматисты того времени.

Право Стаунтона быть включенным в список десяти величайших шахматистов всех времен твердо зиждется на глубине его прозрений, особенно в теории дебютов, и огромном богатстве его эрудиции.

ВИЛЬГЕЛЬМ СТЕЙНИЦ был первым шахматистом, удостоенным звания чемпиона мира. Сам он претендовал на этот титул со времени своей матчевой победы над Андерсеном в 1866 году. Стейница называют отцом новой шахматной школы. До него король считался слабой фигурой, и шахматисты признавали только прямую атаку на короля. Стейниц же утверждал, что король может сам себя защитить, а атака против него возможна лишь при наличии определенного позиционного преимущества. Пешки следует оставлять на исходных полях, настаивал Стейниц, ибо они могут двигаться лишь вперед и не смогут вернуться назад, чтобы снова защитить тот же участок доски.

Стейниц был на год старше Морфи. Два великих шахматиста встретились лишь однажды в Новом Орлеане, если верить молве. Вызывает сожаление, что им ни разу не довелось сыграть друг с другом или обсуждать шахматные вопросы.

По знанию шахматной литературы Стейниц не шел в сравнение с Морфи. Не в пример Морфи, который обычно довольствовался разыгрыванием дебютов «по-книжному», Стейниц, бывший человеком большого ума, всегда старался выискивать совершенно оригинальные продолжения.

Стейниц превосходил Морфи в понимании роли полей и внес большой вклад в развитие теории. Впрочем, возможно, что и у Морфи могли быть собственные теории, но он их никогда не излагал. Красивой комбинации Стейниц часто предпочитал грубый выигрыш фигуры путем ее связки. В отличие от многих других шахматистов (особенно Морфи) Стейниц не избегал стесненных положений, если считал, что в его позиции нет существенных слабостей.

Шахматистов вообще можно разделить на две главные группы: одни руководствуются только правилами, аксиомами, планами-трафаретами и держатся их догматически; другие также признают правила и аксиомы, но не преминут воспользоваться непредвиденными изменениями обстановки на доске. Лучшие шахматисты должны сочетать в своей игре оба подхода, избегая крайностей и того, и другого. Тарраш как, вероятно, ведущий представитель германской школы гораздо ближе к первой категории.

ЗИГБЕРТ ТАРРАШ был шахматистом, для которого существовали только непреложные правила: например, кони всегда стоят на краю доски плохо или же слоны сильнее коней, независимо от позиции. Это последнее правило может быть верным в девяти случаях из десяти, но надо быть готовым к тому десятому случаю, когда оно оказывается недействительным. Стейниц установил много правил, но считал себя выше их, в то время как Тарраш всегда следовал своим собственным правилам, но делал это столь блистательно, что ему по праву принадлежит место среди величайших шахматистов.

Игра Тарраша была острой, как бритва. Несмотря на приверженность Тарраша к этому псевдонаучному методу игры, его партии часто отличались остротой и красотой. Он был великим теоретиком в области дебютов, значительно превосходя в этом отношении Эмануила Ласкера, который был несведущ по части дебютов и не понимал принципов позиционной игры.

Тарраш высмеивал Стейница за такие приемы, как ранний, уже на втором или третьем ходу, ввод в игру ферзя, хотя в некоторых случаях, например в шотландском гамбите, таким путем можно выиграть пешку. Тарраш был на 30 лет моложе Стейница, но не имел его глубины. И все же, несмотря на то, что Тарраш вырос из германской школы, которая столь тяжело довлела над ним, он был великим шахматистом…

Русские называют МИХАИЛА ЧИГОРИНА отцом советского шахматного стиля. В действительности, он был одним из последних представителей романтической школы и выдающимся всесторонним шахматистом, несмотря на то, что почти все его теоретические нововведения давно вышли из употребления.

Чигорин, дважды побежденный Стейницем в матчах, был лучшим мастером эндшпиля своего времени, хотя, судя по его примечаниям, он часто переоценивал свою позицию. Стейниц и Чигорин были соперниками – они представляли в шахматах старую и новую школы. После победы над Чигориным Стейниц, хотя он и был старше на 20 лет, с удовлетворением писал: «Молодость восторжествовала!»

Чигорин обладал в высшей степени агрессивным стилем и был великим мастером атаки. Он всегда хотел экспериментировать, а это часто влекло за собой поражения от более слабых шахматистов. Чигорина легко было обескуражить – качество, которое помешало ему достичь еще больших высот. В игре ему недоставало объективности; порой он продолжал употреблять забракованные дебютные системы даже после того, как они были опровергнуты. В последние годы своей карьеры, после испытаний и заблуждений, Чигорин отказался от попыток опровержения методов Стейница и сам начал их применять.

Чигорин был первым великим русским шахматистом и до сих пор остается одним из величайших шахматистов России всех времен…

АЛЕКСАНДР АЛЕХИН – шахматист, которого я по-настоящему никогда не понимал; странно, но если вы видели одну алехинскую партию, то как бы видели их все. Он всегда стремился добиться превосходства в центре, маневрировал своими фигурами в направлении королевского фланга и около 25-го хода начинал играть на мат. Алехин не любил размены, предпочитая позиции с большим количеством фигур на доске. Его игра отличалась фантастической сложностью, в этом отношении он превосходил всех шахматистов – до него и после него.

Даже Ласкеру Алехин однажды нанес поражение в 23 хода: его фигуры сосредоточились на королевском фланге, и партию решил неожиданный убийственный удар.

Алехин никогда не был моим героем, и я никогда не брал себе в пример его стиль игры. Этому стилю чужды легкость и безмятежность; Алехину он приносил успех, но вряд ли принес бы успех кому-нибудь другому. В своих партиях Алехин создавал колоссальные концепции, полные неистовых и беспримерных идей. В его партиях трудно обнаружить ошибки, но в известном смысле его метод игры в целом был ошибкой.

Шахматное развитие Алехина происходило гораздо медленнее, чем у большинства. В возрасте 20 – 30 лет он был еще ужасным шахматистом и достиг зрелости только далеко за тридцать. Но Алехин обладал богатым воображением, по глубине позиционного проникновения он не имел себе равных во всей истории шахмат. Алехин не любил ясных позиций. Если противник хотел придать позиции ясность, то ему приходилось платить за это цену, продиктованную русским. Выдержка – вот что было для Алехина ключом к победе. Именно в самых сложных положениях Алехин создавал свои наиболее грандиозные концепции.

Многие считают Алехина великим теоретиком в области дебютов, но я не разделяю этого мнения. Он применял системы, почерпнутые из руководств, но знал их не очень хорошо. Алехин всегда полагал, что благодаря природному таланту он выберется из любого трудного положения.

За доской Алехин излучал неистовое напряжение, которое часто действовало на его противников устрашающе…

Милое дитя шахматного мира, ХОСЕ-РАУЛЬ КАПАБЛАНКА уже в 12 лет стал чемпионом Кубы С этого времени и до самой смерти, последозавшей в 1942 году, он пользовался совершенно незаслуженной репутацией (как ныне Петросян) величайшего мастера эндшпиля всех времен. Вспоминаю партию Капабланки с Верой Менчик, в которой он сделал в эндшпиле три грубейших промаха. Этот пример, хотя и не совсем типичный, свидетельствует о том, что Капабланка не знал простейших ладейных окончаний. Рассказывают, что за свою жизнь он переиграл более тысячи ладейных окончаний, но я не могу этому поверить.

Капабланка принадлежит к числу величайных шахматистов, но не благодаря своему мастерству в эндшпиле. Его конек – просто разыгрывать начала, а потом с таким блеском играть в миттельшпиле, что партия оказывалась решенной (хотя противники не всегда осознавали это) до перехода в эндшпиль.

Капабланка никогда по-настоящему не посвящал себя шахматам, редко готовился к соревнованиям. Приписываемая ему простота – это миф. Почти полное отсутствие теоретических знаний вынуждало Капабланку прилагать крайние усилия в попытках выжать максимум из любой позиции. Каждый его ход должен был отличаться сверхостротой, чтобы сделать нечто из ничего. Это накладывало на игру Капабланки печать напряжения. По сравнению с другими ему приходилось прилагать больше усилий, потому что исходная точка была столь малой.

Капабланка созрел рано и создал свои лучшие партии в возрасте между 20 и 30 годами. Он был единственным великим шахматистом Латинской Америки, который когда-либо появлялся на мировой арене…

БОРИС СПАССКИЙ, русский шахматист, фигурирует в этом списке главным образом благодаря своему уникальному стилю. Для его игры характерны сверхострые начала, вдобавок он имеет свои собственные дебютные системы и частичные улучшения, которые приносят ему большой успех.

Спасский предпринимает жертвы с полнейшей невозмутимостью. Вспоминаю партию, которую он играл с Бронштейном в одном из русских чемпионатов. Бронштейн напал пешкой на ладью Спасского. Тот оставил ладью под боем и пошел конем. Спасский отдал ладью, впридачу пожертвовал коня и уже через пять ходов дело кончилось для Бронштейна матом.

В партии, которую я сам играл со Спасским несколько лет назад, он потерял пешку без всякой компенсации. Теряясь в догадках, что же происходит в его голове, я допустил промах и проиграл. Спасский сидит за доской с тем же застывшим выражением: он ли матует или матуют его. Он может просмотреть потерю фигуры, но вы никогда не определите, просмотр это или фантастически глубокая жертва.

У Спасского есть некоторые слабости, но он играет так, что противнику трудно ими воспользоваться. Спасский не очень уверенно разыгрывает закрытые положения позиционного типа. Зато всегда кажется, что он чуть превосходит вас по знанию теории… Динамичный, неповторимый стиль игры обеспечивает ему место в этом списке…

В своей партии со Смысловым, игранной в турнире претендентов 1959 года, МИХАИЛ ТАЛЬ отдал слона без всякой компенсации, просто с целью создать атакующую позицию, и в конце концов одержал победу. Это одна из самых необычных жертв, когда-либо виденных мной. Она типична для отваги, характеризующей игру этого русского шахматиста.

Таль всегда настороже в поисках какой-нибудь эффектной жертвы подобного рода. Таля не особенно интересует, у кого игра лучше или надежна ли его собственная позиция. Главное для него – найти такой удар, такой эффектный прорыв, который принесет ему победу.

Спасский, несмотря на неровности в его игре, в действительности более основательный шахматист, чем Таль, но Таль более блестящий. Создается впечатление, что Таль не питает никакого почтения к своим противникам и почти на всех действует устрашающе. Говоря по совести, я должен заявить, что никогда не испытывал страха перед Талем; даже после проигрыша ему четырех партий подряд на турнире претендентов 1959 года я по-прежнему считаю, что он играл некорректно.

Шахматные авторы любят рассуждать иа тему «взлета и падения» Таля, но этот взгляд далек от истины. Он никогда не взлетал так высоко и никогда не падал так низко, как они утверждают. История Таля еще не закончена, и никто не может предсказать, что ему дано совершить в будущем…

На протяжении десятилетия – между 1946 и 1956 годами – САМЮЭЛЬ РЕШЕВСКИЙ был, вероятно, сильнейшим шахматистом мира. Я уверен, что сыграй он матч с Ботвинником в эту пору, то одержал бы победу и стал чемпионом мира.

По шахматным знаниям Решевский, вероятно, уступает любому другому ведущему шахматисту: многие второразрядные шахматисты знают теорию дебютов лучше, чем он. Если бы Решевский по-настоящему изучал теорию вместо того, чтобы пробавляться штудированием немногих столбцов основных вариантов «Современных шахматных начал», то ему сейчас игралось бы куда легче.

Решевский подобен машине, рассчитывающей все варианты, и считает себя обязанным найти каждый ход в процессе исключения. Он способен рассматривать больше вариантов за меньшее количество времени, чем большинство когда-либо живших шахматистов. От случая к случаю действительно его осеняют новые ходы – интуитивные идеи, возникающие без всяких знаний.

Однако за это Решевский расплачивается невероятными цейтнотами. Иногда ему приходится делать 20 ходов за минуту, но десятки раз ему удавалось выходить «сухим из воды» и даже побеждать.

Ныне, кажется, Решевский знает теорию дебютов лучше, чем когда-либо в жизни, но его сила концентрации несколько ослабела. В 52 года он уже являлся старейшим среди ведущих американских шахматистов (а когда-то был самым молодым). Благодаря своему упорству и способности превозмогать исключительно неблагоприятные условия Решевский заслуживает места в этом списке… (1964)

ВОПРОС: Бросается в глаза, что в Вашем списке нет таких корифеев, как Ласкер, Ботвинник, Петросян…

Р. ФИШЕР: Называя десятку величайших мастеров, я придавал решающее значение качеству их игры, а не успехам и результатам.

ВОПРОС: Но позвольте, Ласкер, например, был чемпионом мира 27 лет!

Р. ФИШЕР: Если кто-то был чемпионом мира много лет, это еще не значит, что он великий шахматист, так же как мы не назовем властелина великим только потому, что он долго правил…

ВОПРОС: Тогда – Ваше мнение о Ласкере?

Р. ФИШЕР: Эмануил Ласкер был «кафейным» шахматистом – малосведущим по части дебютов и иногда игнорировавшим принципы позиционной игры.

ВОПРОС: Но все же чемпион мира…

Р. ФИШЕР: Я не понимаю его игры! Он почти в каждой партии стоял хуже, но каким-то образом ухитрялся выигрывать большинство из них…

ВОПРОС: А чемпион мира Тигран Петросян?

Р. ФИШЕР: Он, конечно, очень тонкий игрок…

ВОПРОС: Комментируя этот список сильнейших, Макс Эйве писал, что Вы сознательно (или несознательно) принижали прямых конкурентов в борьбе за мировое первенство за счет возвышения шахматистов «старой гвардии», уже менее опасных для вас…

Р. ФИШЕР: Но ведь тот же Эйве признал, что каждый имеет право на симпатии, так же как и на свое мнение о силе игры и величине таланта того или иного шахматиста. Нет ничего удивительного, что я воспользовался этим правом…

ВОПРОС: За годы своей шахматной деятельности Вы встречались, пожалуй, со всеми выдающимися шахматистами второй половины, точнее второй трети, XX столетия. Не могли бы Вы хотя бы вкратце охарактеризовать каждого из них?

Р. ФИШЕР: Экс-чемпион мира доктор МАКС ЭЙВЕ в течение нескольких десятилетий считался крупнейшим авторитетом в области дебюта.

ВАСИЛИЙ СМЫСЛОВ никогда не играет легкомысленно. Проанализировав его партии, я пришел к выводу, что он величайший мастер эндшпиля.

МИХАИЛ БОТВИННИК лучше играет в матчах, чем в турнирах, а ЕФИМ ГЕЛЛЕР, наоборот, очень опасный турнирный игрок.

Наиболее сильное впечатление в Ботвиннике на меня производит его самодисциплина. Он стал школой того, как избегать поверхностности. Я нахожусь также под впечатлением его самообладания и железной логики. Ботвинник неподражаем в своем стиле, он играет с точностью машины. Вспоминаю мою единственную встречу с ним на Олимпиаде в Варне (1962).

Партия была отложена, и о том, что она завершится вничью, стало известно во время завтрака. Столы советской и американской команд были расположены рядом. Кто-то спросил Ботвинника, что он думает об отложенной позиции. Едва оторвавшись от еды, чемпион мира пожал плечами: «Ничья». Это слово распространилось с быстротой молнии, и я слышал, как кто-то за столиком английской команды сказал: «Русские говорят, что Фишер мог выиграть до откладывания…»

ПАУЛЬ КЕРЕС с 1938 года считался одним из лучших шахматистов мира. Начав свою карьеру как шахматист атакующего стиля, он затем переключился на позиционную игру. На его невозмутимом лице всегда можно было прочитать, что он делает самый естественный в данном положении ход…

Когда-то претендовавший на мировую корону венгерский гроссмейстер ЛАСЛО САБО выступал в 60-е годы уже неровно. Мне хорошо запомнилась наша партия на Олимпиаде в Лейпциге (1960). Никогда не забуду огорченного лица Сабо, когда он взял своего короля и, сдаваясь, тихо положил его в центре доски…

ТИГРАНА ПЕТРОСЯНА трудно сбить с пути даже хорошими ходами. Он придерживался своего плана игры. Меня всегда поражало его умение, добившись отличной позиции, все время находить маневры, усиливающие ее. Он любил играть в «кошки-мышки», надеясь, что его партнер ошибется, когда нет прямой угрозы. Самое поразительное, что они действительно ошибались! Петросян хорошо умел видеть и устранять опасность за 20 ходов до того, как она возникает! Если бы он играл поактивнее, то был бы сильнее всех…

БЕНТ ЛАРСЕН остается одним из немногих упрямцев, которые не хотят расставаться с вариантом «дракона» в сицилианской защите. А ведь атака белых здесь развивается сама собой… Слабые шахматисты одолевают ею гроссмейстеров. Однажды, когда «югославская атака» только появилась, я, просматривая «Шахматный бюллетень», обнаружил, что из каждых десяти партий белые выигрывают около девяти. Удастся ли черным усилить вариант? Поживем – увидим… Как правило, Ларсен избирает самые инициативные продолжения, но, переоценивая свои возможности, попадает в сомнительные позиции. Он часто находится во власти иллюзий.

Его партнер по многим матчам и турнирам ЛАЙОШ ПОРТИШ хорошо искушен в тонкостях староиндийской защиты. Но ему не хватает уверенности в своих силах.

С югославским гроссмейстером СВЕТОЗАРОМ ГЛИГОРИЧЕМ я сыграл более дюжины партий, и до 1966 года он был «трудным» для меня соперником. Помню нашу партию на турнире в Бледе (1961), закончившуюся вничью. Глигорич был настолько уверен, что я найду единственный спасающий ход, что записал его на своем бланке, пока я задумался на минуту, пытаясь найти что-нибудь посильнее…

ЛЕОНИД ШТЕЙН был талантливым шахматистом, блестящим гроссмейстером и хорошим другом. Я был потрясен его смертью в 1973 году. Он умер от инфаркта совсем молодым, ему не было и сорока. Он сам разрушал свое здоровье беспрерывным курением. Однажды я засек на часах как долго продолжалась его затяжка. 31 секунду! Просто удивительно, как взрослый человек может так хищнически относиться к своему здоровью и рыть могилу собственными руками!

ВИКТОР КОРЧНОЙ – мастер конкретной игры, и чем запутаннее позиция, тем увереннее он себя в ней чувствует. Каждый его ход ставит соперника перед необходимостью решать сложные задачи. Я не представляю, как играл бы против него в матче, так как совершенно не понимаю его стиля игры. Но я верил, что Корчной до меня не дойдет…

С АНАТОЛИЕМ КАРПОВЫМ, последним из мировой элиты, ставшим гроссмейстером на рубеже 60 – 70-х годов, я уже не играл. Он рос так стремительно, что трудно было определить предел его возможностей…

Игра ГАРРИ КАСПАРОВА отличается живостью. У него привлекательный стиль. Но зачем он иногда рискует, ставит партию на грань поражения? В их матчах с Карповым очень много ошибок…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.